Мой хаос

— Ты — мое сердце, мой адреналин, мой пульс, — беспорядочные поцелуи приходятся на влажные от испарины плечи, блестящую вытянутую шею, острую линию подбородка. — Пока ты рядом, я не боюсь ни смерти, ни греха. Уён высоко стонет в очередной раз и сжимает в пальцах темные отросшие пряди. Он пытается оттянуть чужое лицо от своей шеи, чтобы припасть к обветренным сухим губам, но Сан протестующе мычит и цепляется зубами в золотистую кожу у кадыка. Прикусывает аккуратно, почти нежно, оставляет небольшую метку, просто чтобы знали, что Уён занят. Занят им. — Сан... мх... пожалуйста, Солнце... Уён выглядит растрескивающимся, разбитым в собственном удовольствии, пока Сан двигается в нем, ритмично врезаясь крупной головкой в простату. Ему нравится это. Нравится Сан, нравятся его совсем детские, в самом деле котеночные повадки, нравится его сильное тело, нравится покорность перед ним. Сан послушный. Да, иногда немного строптивый, как сейчас, но всегда падок на нежные просьбы. Сан вообще падок на ласку, несмотря на всю свою чрезмерно строгую ауру. Сан — огромный котенок, нуждающийся в любви и ласке, а Уён с удовольствием ему и то, и другое дает. — Я так близко, коть... — прозвища срываются с губ инстинктивно, просто потому, что Сана хочется так называть, — Котенок... милый... Ах! Резкий толчок выбивает из Уёна воздух и, кажется, душу. Он хватается за сильные плечи и впивается короткими ногтями в и без того истерзанную кожу, раскрывая рот в еще одном громком стоне. Лицо Сана оказывается вдруг слишком близко, настолько, что Уён чувствует его обжигающее дыхание у себя на губах. Хочется поцеловать, хочется прижаться тесно и делить дыхание на двоих, но нельзя. Пока что нельзя. — Ты — моя зависимость, Уён, — Сана, как всегда, прорывает на откровения и поэтичность в самый пик, тогда, когда следовало бы сосредоточиться совсем на другом, — моё спасение и мой хаос. Мне кажется, что мы созданы, чтобы вместе сойти с ума. — Боже... Заткнись, Солнце, — со смешком, сквозь стоны, шепчет младший. Он пытается сконцентрироваться на напряжении внизу, на точеных движениях, приятном трении собственного члена о чужой каменный пресс. Уён хочет наконец-то кончить. — Поговорим об этом позже, х-хорошо? Голос подрагивает, как и, в принципе, все тело. Тепло внизу живота скапливается огромным комком, завязывается в тугой узел, что вот-вот взорвется внутри всплеском такого желанного удовольствия. Им обоим нужно расслабиться перед боем, чтобы как следует выполнить свою работу. Хотя, наверное, расслабиться нужно именно Сану, так как драться нужно будет всё-таки ему. Но это не столь важно. Удовольствие все равно получают оба. — Как скажешь, — Сан ведет носом по румяной щеке и шепчет на ушко: — mi caos. Уён кончает с тихим: «Sí» на губах.

°°°

Толпа шумно гудит и посвистывает. Где-то среди десятков неотесанных мужских лиц мелькают и девушки, пришедшие не столько посмотреть на бойню, сколько после предложить бойцам себя. Здесь такое практикуется постоянно. Разочарованные поражением большие парни почти всегда выбирают выместить злость в каком-то закоулке на девушке за десяток баксов, а Победители тоже не особо брезгуют разделить вкус победы с путаной. Не все и не всегда, но такое бывает часто. Уён с таких девиц берет свой процент, но всё равно каждый раз бесится, когда кто-то то и дело крутится у Сана под боком. Сан его боец, его собственность, его парень. Сан просто его. И ведь никому об этом так открыто не предъявишь, потому что лишиться такого заработка хочется в последнюю очередь. Они в Испании, в месте, где нет ограничений для любви. Но они все еще на ринге, где организатора, пойманного на связи с бойцом, могут знатно потрепать. Это правилами не запрещено, потому что вне закона правил как таковых и нет, но покровитель соперника всегда может возразить, бетторы отказаться от ставок и устроить бунт. И всё это логично, никто не хочет проиграть только из-за того, что твой соперник спит с организатором. Но Сан всегда выигрывает честно. Уён просто уверен в нём. Заработать на ставках легко, если знать всё изнутри. Уён знает. Знает и всегда ставит у букмекера тысячи на то, что Сан выиграет. Делает это через посредников, чтобы ничего не просочилось, а сам сидит у ринга, всегда напряженно наблюдая за боем. Он уверен в Сане, но это не означает, что нет шансов проебаться. Первые два раунда Сан безбожно пропускает. Почему-то этот Матэо, огромный мужик почти в два раза больше самого Сана, гоняет парня по рингу, словно масло по сковородке. В перерыве перед последним раундом Уён не выдерживает. Чхве обессиленно падает на табурет в углу ринга. Уён с явным раздражением, что скорее просто прикрытие для волнения, выливает ему на лицо бутылку воды и хлестко бьёт по щекам, чтобы привести в чувство. У Сана во рту металлический привкус собственной крови, в глазах мутная пелена, а в ушах стойкий неразборчивый гул, среди которого он различает только перекрикивающий голос Уёна. — Соберись, блять, Сан! На кону двадцатка и моя задница! — боец смеётся, из-за чего сразу болезненно морщится — Матэо, кажется, хорошенько перемолотил ему ребра. — Давай, Sol, — тон Уёна меняется с раздражённого на умоляющий, почти ласковый. Он ощутимо сжимает плечи старшего, пытается докричаться до поплывшего сознания, — Сделай это para mí. Не подведи, bote. Если выиграешь — расцелую. Поцелуи — лучшая мотивация. Рефери объявляет об окончании перерыва, Уён в последний раз ободряюще хлопает Сана по спине и отправляет на ринг. Старший чувствует в крови что-то помимо привычного адреналина и жажды победить, в нём что-то глубже, сильнее. В нём вера Уёна, долг. Он не может подвести их. Когда противник падает без сознания после очередного удара, Сан замирает. Он взглядом находит Уёна и последнее, что здраво помнит — его визг, когда он выбегает на ринг, отсчитывая последние три секунды для нокаута. После этого в голове будто звенящая пропасть. В памяти не остаётся ни победный клич, ни сумка с пачками баксов, которую Уён с жадностью заталкивает на заднее сиденье их машины, ни момент, как они попали домой. Память проясняется только во время совместного душа, пока Уён с особой трепетной заботой стирает запекшуюся кровь, пот и пыль с его тела. Он что-то шепчет Сану в шею, едва касаясь губами саднящей кожи, и смывает пену с торса. — Ты молодец, mi sol, — отдается тихо, заглушаемое шумом воды. — Поцелуешь меня? Сан разворачивается к нему молча. Взглядом цепляется за блестящие от влаги губы и накрывает их своими, мягко сжимая. На языках остаётся привкус крови от разбитой губы, но ни Сан, ни Уён не обращают на это никакого внимания. Они целуются жадно, быстро, сплетаются языками в своей какой-то борьбе. Вода стекает по лицам, мокрые волосы прилипают ко лбам, лезут в глаза, но на это отвлекаться бессмысленно. Сан с остервенением сжимает чужую талию в руках, Уён снова вплетает пальцы в волосы, надавливая на затылок. Они задыхаются друг в друге. — Ты обещал меня расцеловать, mi caos, — бурчит Сан, когда после душа Уён усаживает его обрабатывать раны и синяки. — Успею ещё, не ворчи. Это их негласное правило: секс — когда вздумается, поцелуи — только после победы.