Je t'aime tellement

XX июля. 1831 год. Бывают в наших жизнях те прекрасные деньки, что ты запомнишь на всю жизнь. Дни ясные, светлые, чувственные, задушевные. Отразившиеся на нашей памяти и оставившие горячий след, теплящийся где-то в затылке, в сердце, по всему твоему нутру горячим сиянием. Такие, которые заставляют проживать каждое мгновение, лишь бы получить побольше этого прелестного чувства.

***

Одним из таких запомнился мне июльский день 1831. Жара стояла неумолимая, словно на небе пробудилось ещё пару солнц. Лазоревый небосвод был похож на бездонный океан, поглощающий всё вокруг. Редкие облака, похожие на лебединые перья, лениво плыли по нему. Воздух был тяжким от жары. Невозможно было и найти прохлады, не зайдя в помещение, ведь даже еле уловимый ветер был не в силах справиться с разбушевавшимся зноем. Я по обыкновению своему, освободившись от работы в Павловске, отправился до Царского села. Ох, как меня умиротворяли те недолгие пешие прогулки в четыре версты. В тот раз я двинулся ранее обычного, в три часа дня. Я собрал свои рукописи и отправился в путь. Всю дорогу я размышлял о том, почему не приобрел ещё какого веера или парасоли. Мне скорее хотелось скрыться где-нибудь в тени или охладиться каким-нибудь образом. Наконец, преодолев столь жаркий путь, я дошёл до пушкинского дома. Деревянный одноэтажный особняк с верандою и балконом в мезонине, покрашенный в приятный бледно-желтый. Домишко был просторным, с большим количеством комнат, располагающий своим уютом, а самое главное был обожаемым для А.П. Мы как и всегда (хотя Пушкины не ожидали меня так рано, но приняли в свой дом со всем гостеприимством, как и полагается) выпили чаю в светлой гостиной за короткой сдержанной беседой с Наталией Николаевной. Мы никогда не могли говорить много, ведь все присутствующие ощущали повисшую неловкость; разговор никак не шел. Затем мы поднялись в кабинет Шуры; внутри беспрерывно царил хаос и творческий простор. Ах, этот Пушкин. То был гений русской поэзии; как тонко чувствовал он русскую душу, русский язык, как ясно предавал он сложную мысль в нескольких, столь точных словах, как страстно горел он своим делом. Я был влюблён в его талант и его творчество. На него я равнялся, им я восхищался и он, пожалуй, был единственным от чьего мнения был я зависим. Его слово было необходимо мне всегда, даже тогда, когда было оно одно единственное. Ведь сколько могло для меня порешить его милое слово. Сколько преподнес он мне идей, мыслей одним своим словом. Я мог говорить с ним часами напролет и не уставать, не скучать. Я любил задорные пушкинские кудри, его проницательные прозрачно-голубые глаза. Эти глаза были одними из самых красивых, что я когда-либо видывал на протяжении жизни; я помню этот взгляд и наверняка не забуду уже никогда. Я заглядывался на его чувственные губы и по спине моей пробегал лёгкий холодок: "И как я мог подумать об этом?". Мои желания были непостижимы и глупы для такого человека, как я. Никто из моего окружения и подумать не мог, какие чувства я питаю к своему товарищу! Но увы, я и сам был не в восторге. Мне казалось я влюбился как мальчишка, окончательно и бесповоротно. Как мне совестно было перед Натали Николаевной, я никогда не мог находиться с ней подолгу рядом, а уж тем более наедине. Моё сердце ныло, когда я видел их непритворную любовь. Я мечтал о нём перед сном, о его бархатных губах и точеных скулах. Я отдал бы всё за то, чтобы забыть свои чувства (или хоть раз испытать на самом деле хоть что-нибудь из моих мечтаний). Он снился мне не один раз, и в такие дни я просто не мог его видеть; говорил, что простыл и чувствую себя плохо, если у нас назначена была встреча. Как же мне было плохо на самом деле я даже и описать не в силах; всё, что писал я на бумаге моментально отправлялось в камин, а есть не мог я от слова совсем и это лишь малая часть. Страдания мои и правда были похожи на мальчишеские, но что я мог поделать! Мы некоторое время провели у него, а затем решили идти к Жуковскому в Александровский дворец. Жуковский являлся для меня авторитетом, ценным другом и крупной фигурой; работал при дворце, обучая царского наследника. Он был способен разглядеть красоту в самых обыденных вещах и передать её в своих произведениях. В тот период он работал над русскими сказками (как и Пушкин), и его работы всегда являлись и будут предметом бесконечного моего восхищения. Именно в этот период началось его становление чисто русским поэтом и всё немецкое уж стало забываться в нем, давая свободу его собственному, неподвластному стилю. Мы прошли наверх, в одну из роскошных, увешанных множеством портретов царских особ, комнату Василия Андреевича и принялись писать. Каждый был занят своим делом, при том мы чувствовали как можем попросить друг у друга совета в любой момент нашей работы, получив только ценный совет и необходимую критику. Мы писали дотемна, сами того не заметив, а после стали обсуждать что-то за игрой в карты. И под конец очередной, неудачной для меня партии Пушкин неторопливо вышел из-за стола, скрипнув отодвинутым стулом, чем обратил наше внимание на себя. – Ох, не тревожьтесь, я отойду на кухню налить себе воды. – Там на тумбе с кружевной салфеткой стоит графин с лимонадом. Не желаете? – ответил Жуковский на что его собеседник кивнул головой, – и нам с товарищем принеси! – крикнул Василий тому в след, подмигнув мне. Спустя некоторое время Саша и впрямь преподнёс нам гранёные стаканы с лимонадом. Уж очень комично смотрелось то, как он старается одной рукой удержать стаканы, заваливающиеся набекрень, а другой держать свой. При том выходя из соседней комнаты медленно, чтобы наверняка удержать баланс. – Ставьте их скорее сюда, вы же уроните, – заливаясь хохотом, попросил я. И Саша стремительно подойдя к столу, оставил стаканы, на что мы с Жуковским стали хохотать пуще прежнего. – Василий Андреевич, я думаю, я вынужден покинуть вас. Вы не хотели бы пойти со мной? – обратился он уже ко мне. – С чем это связано? Вы в порядке? – тот же вопрос мучил и меня; Шура выглядел обеспокоенно и до этого уже пару раз будто хотел что-то сказать, но прерывался, словно не хотел беспокоить нас. – Нет-нет! Что вы, я в полном порядке. Вот только слегка болит голова. – Я думаю вы перетрудились, друг, – я поднялся со стула и взял недомогающего за руку, – я тоже отлучусь и провожу вас до дома. Спасибо вам за теплый прием, Василий Андреевич, мы, как и всегда плодотворно потрудились. – Благодарю вас, други. Встретимся ещё послезавтра в вашем кабинете, если вам станет лучше. До свиданья! – произнес Жуковский и проводил нас своей доброжелательной улыбкой. Мы спустились вниз, на улицу и стали идти к дому. Умиротворяющая ночная жизнь окружала нас. Воздух теперь не был таким знойным, а ветер стал более игривым, шелестя листьями. Мои раздумья прервал голос Пушкина: – Зайдите со мной в дом, мне нужно кое-что сказать вам, – с ноткой решительности попросил меня Пушкин. Я не поеду тому особого значения и продолжил наслаждаться этой романтичной ночной атмосферой. Войдя в дом, мы поднялись на мезонин и я, недоумевая спросил: – Зачем вы привели меня сюда? Что приключилось? – Ох, мой друг сердечный, не знаю как вы отнесётесь к этому, но я ощущаю, что вы как человек с тонкой чувственной душой поймёте меня, – Шура беспокойно вдохнул и обернулся ко мне спиною. Я чувствовал его терзания и был готов сделать что угодно для его успокоения. – Не таите, прошу вас, – я положил руки на его напряжённые плечи и он повернул ко мне голову, заглядывая прямо в мои глаза. Я был очарован его взором. – Если бы вы знали как мне непросто, Николаша, – Пушкин сделал несколько шагов вперёд в раскрытые стекольные двери балкона и взялся за перила. Я видел как он задумчиво опустил голову, словно решаясь стоит ли рассказать мне мне. – Ну так поведуйте мне, я готов вас выслушать, вы же мой дорогой друг! – от собственных слов стало колоть в груди. – Подойдите ближе, пожалуйста. Нам обоим необходим свежий воздух, – я подошёл к нему, и был поражен, открывшемуся предо мною видом: черное, словно смоль небо было усыпано мириадой звёзд и тоненький месяц смотрел на эту красоту свысока. Небосвод до сих был ясным и ничто не мешало любоваться звёздам. Я встал рядом, слева от Саши и посмотрел на него, стоящего в раздумьях. – Вы что не любите ночное небо? Только посмотрите какая красота открывается с вашего мезонина, Саша, – я осторожно взялся за его подбородок и поднял его, так чтоб голова держалась ровно и смотрела на небо. Пушкин улыбнулся печальной улыбкою и нежно взял мою руку, убрав её с подбородка. Я ждал, пока он скажет что-нибудь, но он молчал, и я решил, что просто буду рядом столько, сколько ему нужно. Я чувствовал, как лёгкий прохладный ветер дул в моё лицо, и как он колыхал тюль за моей спиной. – Гоголь, посмотрите на меня. Я взглянул на него и чуть не отпрянул от такой неожиданности: Пушкин был в паре сантиметров от меня, так что я ясно чувствовал его дыхание и участивщееся сердцебиение. Вмиг оно участилось у меня, раньше мы никогда и не стояли так близко, и единственное, что мне оставалось – наслаждаться этим моментом. Он положил свою тёплую сухую руку мне на щеку, и только я хотел было произнести хоть слово, как почувствовал на своих собственных губах его. Мне показалось это длилось вечность, моя температура тотчас поднялась, руки задрожали, а сердце чуть не вылетело из груди. Но тут же я отпрянул от него, врезавшись спиною в перила: – У вас же.. Вы же! Но как же.. – я в замешательстве не мог и подобрать подходящих слов. Мне было это так приятно, что губы жгло от осознания только что произошедшего. Но в то же время я подумал о Наталье Николаевне, не уж то он всё это время врал? А что он вообще чувствует ко мне? Зачем он это..? – Я не могу по другому выразить к вам свои чувства. Je t'aime tellement, Коленка, и не в силах более от вас этого скрывать. Как больно мне осознавать, что наши чувства не взаимны, – всё это звучало как один большой розыгрыш, или бред сумасшедшего, но уж точно не правда. – Вы с дуба рухнули, Александр Сергеевич? Я в полном.. замешательстве от ваших действий. Вы словно подшофе, мой милый друг! – К сожалению, я не выпил сегодня ни капли, но как бы мне хотелось забыться от своих чувств. Вы украли моё сердце, этим всё сказано, – я не мог поверить ни единому его слову, произнесенному за последние пару минут. Но действия говорили сами за себя, хотя и в их праведность я был не в силах поверить. – Вы с кем-то поспорили? Совсем ополоумели? А Наталия Николаевна? Вы же с ней обручены, как вы можете так... – Ох, а что здесь и говорить? Я любил её всем сердцем, отдавал ей себя всего, пока не пришли в мою жизнь вы. Мне казалось все будет только хуже, с каждым днём, если я не расскажу вам. Ни с кем я не спорил, вы словно насмехаетесь надо мною сейчас. Я вас прошу простить, если обидел своими действиями. Это было очень глупо, – я чувствовал, как его слова словно всхлипывают. Александр Сергеевич дотронулся рукой до губ и отошёл от меня в противоположную сторону балкона. На секунду я задумался о том как я могу так жестоко обходиться с тем человеком, кого люблю. – Ах, да я просто дикарь, – я взялся за волосы и стал ходить туда сюда по балкону. – Что вы сказали? – Я дикарь. Я столь ужасно поступил, даже не сказал вам... – я всё не решался произнести то, что и так таил в себе долгое время. – Что вы не сказали мне? – со всеми этими вопросами Саша стал похож на любопытного ребенка, что вызвало во мне улыбку. – Je t'aime aussi, Алексаша. И уже очень давно, да так втрескалася, что страдаю как мальчонка, – я подошёл к Пушкину и увидел как в темноте, глаза его словно светятся дивными сапфирами, – не поймите меня неправильно, но мы не сможем быть вместе, как бы того не желали. – Я всё прекрасно понимаю, – он стал идти ко мне навстречу и мы, уже готовые к этому, слились в объятии и снова коснулись друг друга губами. Нежно, трепетно, отдавая в этом поцелуе все свои чувства мы ощущали, как нам не хватало этого, – я предлагаю вам остаться со мной тут до рассвета, а затем мы оставим этот вечер в секрете, как влюбленные мальчишки.

***

И каким бы чудесным не был для нас обоих тот день, это не произойдет с нами вновь никогда. Тот день остался в моей памяти в секрете от других, как мы и договаривались и я лелею эти воспоминания до сих пор.