Танец

Стук подков с лошадиных копыт звучал последние несколько дней вокруг дворца нескончаемо, как звучит нескончаемо в королевском саду птичье щебетание. Он наполняется людьми; пока только прислугой, снующей туда-сюда с подносами, украшениями, а иногда и схватившей за шкирку и волочащей за собой дворовых ребят. Иногда и придворных дев, измученных солнцем и корсетами до бессознательного состояния. Бедные дамы. Лето нынче выдалось удивительно жарким, неизысканно жарким, иначе не скажешь. Одно только радовало – перо, зажатое в пальцах, и лежащая на коленях рукопись. Скрытый тёмно-зелёной, сочной листвой, принц династии Хван и виновник торжества не мог поставить точку. Завершить. Мешала ли ему нехватка вдохновения или же солнцепёк, от которого укрыться получалось только в тени старой доброй ивы, он ответить не мог. – Ваше Высочество? Сквозь плотные занавеси пробивается яркий луч, падая, словно божественный меч, на последнюю открытую страницу. – Ваше Высочество, Вас обыскались, – камердинер сгибается в почтительном поклоне. Получает заветное “вольно” и с тяжёлым старческим сопением выпрямляет спину. – Разве празднество не должно было начаться к пяти часам пополудни? – Хёнджин откладывает письменные принадлежности и поднимается на ноги, становясь величественно, гордо. Отточенно. – Всё верно, Ваше Высочество. Однако, позвольте сказать, Её Величество просила Вас. Хёнджин сдержанно кивает, прежде чем самостоятельно забрать свою рукопись (доверить её кому-то другому он не мог) и вернуться в стены дворца. Быстрым шагом он преодолевает длинные, высокие коридоры, минует свою спальню, попутно оставив там всё для ночного письма. – Мама, – принц склоняет голову в уважении, приветствуя королеву. – Здравствуй, Хёнджин. Женщина, в свои сорок лет прекрасная, изящная, какой могут быть только девушки гораздо моложе её самой, подзывает его к себе коротким жестом. Она расположилась в кресле у выхода на широкий балкон со своей вышивкой в руках. Хёнджин обнаружил краем глаза отблески янтаря. – День сегодня воистину жаркий, не правда ли? – начинает Её Величество, не поднимая глаз от своего занятия. – Воистину, мама. Вы как всегда правы. Королева вздыхает смиренно, и во вздохе этом читается снисходительность, но снисходительность особенная, материнская. Та, что не поддаётся правилам этикета, та, что не требует знать вежливых ответов и основ светской беседы. Она кивает в сторону двери, и горничная, послушно ждавшая поручений, ретируется. – Не хочу здесь лишних ушей, – женщина убирает вышивку на невысокий резной столик и протягивает свою руку. Хёнджин принимает её в свои две. – Ты очень вырос, Хёнджин-а. Принц ловит её взгляд, и на мгновение ему становится немного не по себе. Немного неудобно. – Сегодня съезжаются невесты, – она отворачивается к балкону, и Хёнджину становится чуть легче, – и прежде всего я хотела бы посоветовать тебе… Она замолчала. Хёнджин почувствовал, как сжалась её рука. – Мама, позвольте… – Послушай, – звучит строго, – и постарайся… Постарайся воспринять мои слова всерьёз. Хёнджин чувствует, что что-то не так. Он осторожно опускается у кресла и садится на пол. Так, как садился в детстве, пока тонкие пальцы матери путались в его тёмных волосах. – Я знаю, что, как жена твоего отца и как Её Королевское Величество, не имею права такого говорить. Однако, ради всего святого, прежде всего ты не наследник престола, – она смотрит на него выжидающе, но отторжения в глазах сына не видит, поэтому смеет продолжать. – Прежде всего ты Хван Хёнджин, наследник своих отца и матери, которые желают тебе быть счастливым. И когда тебе придётся сделать выбор… Пусть в этом выборе участвует не только твой разум, но и сердце. Хёнджин молчит, затаив дыхание. Слова матери проникли глубоко вовнутрь, и слова, грязные и бесчестные, чуть было не срываются с его собственных губ. Он соглашается, но всем своим сердцем понимает, что выбор его никогда не сможет быть продиктован чем-то другим помимо головы. Ибо только голова, трезвая и рациональная, сможет остановить чувства сердца. Ведь сердце никогда не выбирало женщин. Признание так и не выходит из него, когда он покидает зал, пропуская горничную внутрь. Признание не выходит, когда во дворец начинают прибывать люди. Не выходит, когда он сидит рядом с отцом и матерью во главе стола, принимая приветствия и болтая с абсолютно незнакомыми приезжими о погоде, о чудесном саде, о великолепном фуршете, но никак не о том, почему его жизнь никогда не сможет быть счастливой. – Мишель Оливия Люсинда Манн, – девушка приятной наружности, плавная и постепенная, словно чёрный лебедь, расплывается в реверансе и затем в улыбке. – Но можете просто Мишель. Хёнджин принимает её руку и целует тыльную сторону ладони, подмечая ненавязчивый цветочный парфюм, поверхностный и сладкий. Мишель торопится вырваться из принудительного жеста, откинув приличия в сторону. Оглядывается затем, но, не заметив злобного взора своей матери, расслабляется. Хёнджин же совсем не понимает. – Ваше Высочество, не надоели ли Вам разговоры о всякого рода ерунде который раз на дню? Я наслышана о вашей начитанности и, если быть честной, очень заинтересована. – Неужто? – впервые за вечер в нём просыпается интрига. – Ведь о Вас, Мишель, я ничего не знаю. – Как грубо, – девушка мелодично хихикает, прикрывая губы кончиками пальцев в кружевных перчатках. – Однако, позвольте, могу рассказать, что я довольно хороша в ведении бесед с избытком смысла. – Я буду иметь в виду, Мишель, – Хёнджин делает паузу, прежде чем продолжить, протянув руку: – если Вы изволите пройти со мной. – С радостью. Простите уж за резкость, Ваше Высочество, но у вас здесь больно душно. – Можете просто Хёнджин. Они проходят в сад, уже укрытый рыжим светом закатного солнца. Пекло успокоилось, и вместо него пришло приятное тепло летнего вечера. И Хёнджин, словно отойдя от тяжёлых мыслей, будто от надоедливой жары, наслаждается теплом наступившего ненадолго умиротворения. И в умиротворении этом он хочет выбрать Мишель. Потому как она бы, безусловно, стала бы отличным вариантом не только как жена, но и хороший собеседник и друг. Людей здесь почти нет, и воздух кажется гораздо легче, мягче. Он будто бы пропитывается тайной, которую они готовы друг другу раскрыть. – Я хочу быть откровенна с Вами, Хёнджин. Я надеюсь на Вашу ко мне благосклонность. – Если Вы по поводу заключения брака… – Позвольте закончить. Брак меня нисколько не интересует. Хёнджин останавливается. Только что разрушилось всё его представление о девушке перед ним, и шаблон, прекрасно функционирующий до этого, вдруг работать перестал. – Я правильно Вас понял? Мишель кивает. – Абсолютно. Не примите на свой счёт. В моей семье не хотят это понимать, однако мне никогда не нужен был мужчина, чтобы чувствовать себя счастливой. – Тогда позвольте поинтересоваться, каковы Ваши намерения? Девушка отводит глаза, устремляя их в небо, в бескрайнюю высь. – Свобода. – Свобода? Разве Вы не свободны? – Не поймите превратно. Но всё же я говорю о совершенно другой свободе. И, возможно мне только лишь кажется, но я думаю, что Вы понимаете, о чём я. Хёнджин молчит, обдумывая сказанное, и труда не составляет прийти к весьма логичному умозаключению: – Вы хотели предложить мне фиктивный брак? Мишель удовлетворённо кивает. – Абсолютно верно. Меня восхищает Ваша интеллектуальная подкованность. – Где гарантии того, что Вы не решите нарушить нашу договорённость? Улыбка расцветает на её лице, понимающая и необыкновенно восхищённая. – В случае неувязки я, как Ваша достопочтенная супруга, готова буду принять любое, какое Вы посчитаете нужным, наказание. И если Вы посчитаете моё поведение неприемлемым, Вы сможете сослаться на мою вдруг возникшую безумность и отправить в монастырь. Поверьте, по нашему двору давно гуляют неприятные слухи. – Не боитесь ли Вы ставить себя в такое опасное положение? – Хёнджин укладывает ладони на хрупкие женские плечи и продолжает их разговор теперь абсолютно серьёзно и без доли шутки. – Я верю в Ваше благоразумие, Ваше Высочество. Во всяком случае, – она опечаленно прикрывает глаза, – всё лучше, чем остаться дома. Хёнджин не находит ничего лучше, кроме как притянуть её ближе к себе. Мишель удобно укладывает голову на его груди, но ни одной слезинки так и не скатывается по её щекам. Она выходит из этой ситуации с достоинством. – И как Ваша супруга, – вдруг начинает она, – я бы хотела, чтобы Вы тоже были честны со мной. Принц молчит. Но всё же страх оказывается сильнее желаний, и взгляд его, суровый и боязливый в то же время, заставляет Мишель прекратить свои расспросы. – Любопытство не красит девушку. Вам следовало бы вести себя скромнее. Когда они возвращаются в зал, эхом от стен звучит гром туб, флейт и скрипок. Звонкий голос человека, в толпе маленького и незаметного, объявляет о выходе труппы танцоров прямиком из заморья. Гул гостей почти перебивает музыку, что бьёт по ушам уже на входе в помещение. Но в следующий момент музыка замолкает, или Хёнджину кажется, что замолкает, ведь внимание его нацелено лишь на одного человека, что возник перед ним, словно сошедший с церковных фресок ангел. Крепкое тело, мускулистое, как мужское, будто бы списанное с греческой статуи, какими часто вдохновлялись их собственные творцы; но тело изящное, как женское, как у дам высшего общества, любящих потуже затянуть корсеты, почти не было прикрыто тканью одежды. Необычайно светлые волосы, лежащие чуть выше плеч, украшены золотом. Но даже оно не могло перебить сияние россыпи веснушек, что подобно звёздам озаряли каждого в этом убогом по сравнению дворце. Хёнджин не понимает, почему перед ним, словно девы в бархатных шатрах, танцует мужчина, но это быстро перестаёт его волновать. Несмотря на сильный порыв неловко отвести взгляд, он заставляет себя продолжить смотреть. Невесть что позволяют себе иностранцы, и это далеко не его зона ответственности. И ведь не только мужчина, однако же и женщины участвуют в номере. И всё же… Бедра двигаются в такт весьма пикантной на взгляд Хёнджина мелодии, и не получается не взглянуть на мягкие, округлые изгибы. На то, как ровно ложится на них белоснежная ткань, ненавязчиво демонстрируя больше, чем должна была бы. Но стоит заглянуть в тёмные омуты глаз, и Хёнджин пропадает до конца своих дней. Те озорно щурятся, смотря на него в ответ, и с того самого момента контакт их не прерывается. Укол стыда больше не позволяет смотреть куда-либо помимо глаз. А танцор, владеющий своим обаянием лучше, чем король мог владеть землёй, продолжает эту игру, никак не осознавая, к чему та на самом деле ведёт. – Я могу сказать, что ночь мы провели вдвоём, обсуждая будущую помолвку, – Мишель аккуратно кивает на захватившего внимание принца танцора. – За небольшую плату в виде свадьбы. Хёнджин поджимает губы и кивает. Не может себе позволить отказаться ни в коем случае. Девушка высказывает тихую благодарность с улыбкой на лице и по окончанию выступления незаметно для всех исчезает. Подальше, как та сказала, от презренного ей общества. Перехватить предмет своего вожделения представляется возможным только у самого выхода, и по благоприятному стечению обстоятельств он прекрасно говорит по-английски. – Как на родном, – смеётся глубоким голосом, – мою страну колонизировали. – Я Вам сочувствую. – Не нужно, поверьте. Такое происходит сплошь и рядом в нашем-то веке. Вы так не считаете? Хёнджин смущён некоторой беспардонностью своего собеседника, но ничего по этому поводу не выказывает, боясь показаться чересчур высокомерным. – Тогда позвольте поинтересоваться Вашим именем. Вы были абсолютно бесподобны. – Ли Феликс к Вашим услугам, – Феликс низко кланяется, обнажая спину. Хёнджин клянётся, что прошёлся бы кончиками пальцев по каждому позвонку. – Извольте, но я особенно бесподобен при личном исполнении. – Что Вы имеете… – Ох, Вы прекрасно поняли, что я имею в виду. Разве не заговорили Вы со мной только лишь с этой целью? Игривое настроение, возникшее в процессе танца, тотчас пропадает, оставляя после себя некое разочарование. – Как вульгарно. – И тем не менее. То, как они вдвоём попали в покои принца, стало табу для слуг, любящих обсудить своих хозяев с ног до головы. Хёнджин, обычно мягкосердечный, впервые пригрозил настоящей что ни на есть казнью для тех, кто хоть слово лишнее решит сказать. И вполне резонно. Белая ткань, сейчас вдруг показавшаяся принцу лишней, оказывается на полу, и полностью обнажённое, открытое ему тело на его собственной кровати почти вырывает из груди тихий стон. Феликс ни разу не стесняется себя, смотрит в глаза напротив неприкрыто соблазняюще, в то время как его длинные пальцы принимаются за одежды принца. Одна за другой расшитая туника, обхваченная поясом на крепком торсе, затем рубашка летят куда-то вниз, подальше, не оставляя после себя никакого приличия, какого должен был бы придерживаться представитель королевского рода. Хёнджин отгоняет от себя чувство вины, когда мягкие обветренные губы касаются его собственных. Он чувствует, как пальцами Феликс зарывается в короткие волосы на его затылке, и дрожь в этот момент пробегает по всему его существу, тяжестью оседая в паху. Одной из рук он удерживает себя над податливым телом, вторая же очерчивает каждый из кубиков пресса, подбираясь выше к твёрдой груди. И Хёнджит млеет, как не смог бы ни с одной прекрасной женщиной, ни с одними из самых желанных в их краях форм. Низкий стон, следующий после короткого прикосновения к соскам, окончательно срывает все замки́. – Я ни разу… – решает вдруг опомниться, но целомудренным поцелуем его своевольно прерывают. – Тогда просто предоставьте мне о Вас позаботиться, Ваше Высочество. Их позиции меняются. Феликс оказывается на его бёдрах, в то время как Хёнджин, оперевшись спиной об основание кровати, не знает, где должны оказаться его руки, чтобы не чувствовать себя неловко. Феликс, вовремя спохватившись, размещает их на своей талии, в знак поддержки сжав его ладонь. – Ваше Высочество выглядит абсолютно очаровательно в своём незнании. Но ему не стоит беспокоиться по этому поводу. Что значит владеть одним человеком, когда в его планы входить владеть целым королевством? – Вам не стоит… – дыхание прерывается, когда бёдра Феликса плавно двигаются вперёд. – Вам не стоит так себя принижать. Тихий смешок растворяется в полумраке комнаты, голос танцора звучит, кажется, ещё ниже, пробирающе. До мозга костей. Хёнджин поднимает руки выше, затем вновь опускает вниз, ловя каждый выдох и пытаясь запечатлеть в своей памяти на всю жизнь наперёд. Он старается, искренне старается надеяться на свою сдержанность, и убеждает себя изо всех оставшихся сил, что этот раз будет его первым и последним. Но вот он оказывается без брюк, и мысли вылетают из головы, так же как утки разлетаются от выстрела охотничьего ружья. Ни одной здравой впоследствии он найти не может, возможно, он только уверяет себя, что не может, и взгляд его плывёт, не скрывая мольбы. И Феликс, почти не разрывая зрительный контакт ещё с самого бального зала, не решается о ней спросить. Не имеет права. Феликс ведёт ладонью на пробу по всей длине члена, примеряется, а Хёнджин паникует неожиданно для себя, когда его головка оказывается у узкого входа. – Подождите! – восклицает шёпотом. – Последнее, чего я бы хотел, – это доставить Вам дискомфорт. Извольте… Хёнджин, словно открытая книга. Нет, проще всего – чистый лист, что нет необходимости читать. И Феликс пользуется этим прекрасно, когда вновь одаривает мягким, успокаивающим поцелуем, записав тем самым на всю жизнь истину – помимо этих поцелуев в его жизни не будет ничего прекраснее. И только этим поцелуям он никогда не сможет перечить. – Ваше Высочество, – звучит твёрдо, следом рваный выдох. Феликс, несмотря на скудные протесты, опускается ниже, извлекая из Хёнджина сдавленный стон. – Могу я Вас попросить? Хёнджин может только кивнуть. – Прошу Вас, доверьтесь мне. Феликс двигается размеренно, даёт время на то, чтобы свыкнуться с ощущениями. Проводит руками по его груди, выше к щекам, захватывает в плен его губы, снова и снова перекрывая доступ к кислороду. Голова слегка кружится от переизбытка чувств, и даже мягкие перины не спасают тем, как ласково позволяют прилечь в ощущении полной эйфории. Ничто не спасёт. Настолько себя Хёнджин ощущает беспомощным, потерянным, насколько ощущает полноценным впервые за всю его жизнь. Возможно, всё же преувеличивает, но имеет ли это на самом деле значение, когда всё вокруг рассыпается на мелкие осколки, и Хёнджин, чувствуя себя абсолютно разбитым, никак не хочет возвращать время вспять? Удовольствие растекается по его телу, даже, кажется, немеют кончики пальцев. Феликс делает последние рывки и с лукавой улыбкой располагается удобнее на королевской груди. * * * Рассветное солнце игриво выглядывает из-за горизонта, показывается только лишь на десятую свою часть, когда Хёнджин открывает глаза и находит себя в пустом ложе. Разочарование болезненно растекается в груди, сл овно литое железо, и на мгновение кажется, что всё произошедшее – жестокий сон. Не кошмар, нет, однако ведь и боль, и страх поселились внутри. Растеклись чёрным пятном по всем его прошлым годам. Хёнджин приподнимается на локтях и отрывается от созерцания привычных оконных видов, поворачивает голову в сторону и видит силуэт подле своего стола. Некто, будто бы почувствовав чужой взор, оглядывается, и в полумраке комнаты слишком ясно возникает мягкая, виноватая улыбка. – Простите мне моё любопытство. Облегчение накрывает пуховым одеялом, и Хёнджин в этот момент готов простить что угодно. – Ничего. В утренней тишине весьма чётко можно различить шуршание бумаги и томный вздох. – Но могу я спросить? – Феликс бесцеремонно усаживается прямо на столе, бережно отодвинув рукопись в сторону. – Можете, – Хёнджин вовремя опускает, что позволил бы этому человеку всё, что тот пожелает. Не хочет показаться импульсивным, незрелым. Он поднимается с кровати, находит свои брюки. Шустро одевается, робея под внимательным взглядом. – Это ведь Вы написали? Хёнджин замирает, затем в несколько шагов преодолевает расстояние между ними. Кончики его пальцев холодеют, когда он берёт в руки свою рукопись и смотрит на открытую страницу, поднимает после взгляд, полный надежды и детской уязвимости. В ответ получает лишь снисходительный смешок: – Сказать честно, я не понял ни слова. Просто предположил. – Ох… Вот как. Точно. Хёнджин нервно смеётся и усаживается рядом, сложив рукопись у себя на коленях. Чужая ладонь ложится на его плечо, сжимает почти неощутимо, не настаивает на своём присутствии в чём-то настолько личном, нетронутом посторонними мыслями. – Давно пишете? В ответ пожимает плечами, не спеша говорить правду, к которой сам же близко старается не подбираться. – Достаточно. Это не так важно. – Почему же? Если Вам нравится. – Неважно, что мне нравится, – бросает легкомысленно, в какой-то степени обиженно. Тяжёлый выдох сопровождается сведёнными на переносице бровями, когда наследник престола берёт себя в руки, дабы продолжить вести себя, как наследник престола. – Простите. Вам не стоило… – Возможно. Может, и не стоило, – Феликс замолкает, и Хёнджину кажется, что разговор их на этом закончен, пока парень не выдаёт на ломаном корейском: – Где есть воля, там есть путь… – Что? – Ох, я неправильно сказал? Один господин научил меня когда-то, и я подумал, что, может… – Нет-нет, всё хорошо. Я почти подумал, что Вы носитель, правда, – он тихо смеётся, не в силах и дальше придерживаться основ этики. – Вы мне льстите, – застенчивая улыбка, подобно поднимающемуся солнцу, согревает. – Но я хотел сказать, что глупо, простите, однако глупо будет с Вашей стороны сковывать себя цепями самовольно. С Вашими возможностями, Вашим будущим… Не приравняйте себя к рабу. Феликс встаёт со стола, поправляет своё белоснежное платье. В последний раз смотрит на прекрасные виды, когда один из рассветных лучей подбирается ближе к ним, руша их идиллию, руша ночь, в которой Хёнджин навеки останется заточён. После – прямо в глаза и только в глаза, ещё немного – и оставляет на губах прощальный поцелуй. – Мы же с Вами ещё встретимся? – неуверенно. – Встретимся, Ваше Высочество. Обязательно. – Я всегда буду ждать Вашего выступления. В любой день, Вы только… Только не забудьте. Дверь тихо захлопывается с обратной стороны. Феликс исчезает из его спальни, словно его никогда не существовало, словно фантом. И образ его продолжает преследовать, когда Хёнджин вновь садится писать.