Love Crime

      Казалось, что органы внутри дрожат от боли, когда твёрдый каблук бьёт по ребрам уже в десятый раз. Ки Хун отхаркивает кровь, сжимается и, потеряв последние силы, расплывается по полу. Вот он, лежит, совершенно без сил, а над ним стоит его заклятый враг в черной маске.       — Это было предупреждение перед настоящим уроком, — Доносится хриплый голос из-под маски. — В следующий раз будет больнее.       Сон Хун знал, что организатор не врёт. Следующий раз будет — и точно скоро, если он не умрет быстрее, чем через два дня. Сидеть тут, в четырёх стенах, где единственный источник света — это щелка между дверью и полом, было отвратительно. Намного отвратительнее, чем получать удары под дых от такого куска дерьма, как человек в чёрной маске.       Прошло десятки дней с тех пор, как Ки Хуна поймали. Долгие часы он просидел в темной комнате без окон и в полной тишине. Ничего не сводит с ума быстрее, чем отсутствие любого звука, пусть даже шороха или далёкого крика. Полная изоляция. Казалось, что мир сузился до четырех стен, потолка и бетонного пола, от которого веет могильным холодом. Ки Хун постепенно сходил с ума: он пел песни, нашептывал сказки и разговаривал с самим собой, лишь бы не оказаться вновь в этой зудящей тишине.       456 часто вспоминал своего друга. Чжун Бэ убили прямо на глазах Ки Хуна. Железный запах, схожий с запахом пистолета в руках организатора; кровавые мазки на теле и одежде; опустошенные глаза лучшего друга, которые смотрят прямо на тебя — туда, куда никто из живых смотреть не может. Сон Хун отчетливо помнит зловония смерти спустя несколько часов, проведенных рядом с трупом в камере, когда тело начало разлагаться и как от его друга, такого радостного и дружелюбного мужчины, постепенно не осталось даже оболочки.       Запах трупной гнили не сравнить ни с чем. Ки Хун долго мог смотреть на перевёрнутый на живот труп, повернутый к нему затылком. Он бы смотрел, как возле него кружатся мухи, будь они в такой крохотной и отделенной от всего мира камере. 406 наблюдал; со взглядом раненной жертвы он смотрел, как его лучший друг превращается в кучу костей и гнили. Он будто ощущал на себе, как медленно костенеют чужие кости и как человек превращается в противное бесформенное нечто.       Ки Хун никогда бы не сказал, что Пак Чжун и он были лучшими друзьями. Отнюдь. Они были бывшими друзьями, которые встретились не в нужном месте и в неправильное время. Однако игры, проведённые вместе, сплотили их — и теперь, наблюдая за разлагающимися последствиями своего выбора, Сон Хун чувствовал непомерную вину за случившееся.       Это он виноват в смерти Чжун Бэ. Он не смог пронести ношу, чтобы никто не пострадал, и теперь он платит по счетам. Ведущий был прав: он — не герой. Он не был им с самого начала.       Он виноват.       Виноват.       Ещё один удар пришёлся на правое ребро. Ки Хун резко вдохнул, ощущая как внутри взрываются ткани и трещат кости. Он отвлекся.       — О чем задумался, 456? — Прохрипел ненавистный голос.       Ки хун попытался приподняться на локте, чтобы взглянуть в лицо врагу, но не смог. Тело не слушалось его. Наоборот, оно отталкивало Ки Хуна, не воспринимая приказы разума. Будто бы дух и тело отделились друг от друга. Или же боль была настолько велика, что 456 ничем не мог шевельнуть.       Но посмотреть в лицо всё-таки получилось. Ки Хун слегка перевернулся на спину, чтобы посмотреть снизу вверх на то отродье, что виновато во всем. Ведь основоположником его несчастий и бед других всегда был один человек — неизвестный в маске с противным грубым голосом.       Ведущий прятался за маской, как мышь в норку. Ки Хун часто говорил ему об этом, и тогда вместо нескольких слабых ударов главарь отдавал приказ бить в полную силу столько раз, сколько он посчитает нужным. И работники били. Били долго и сильно, так, что дышать становилось больно.       На этот раз Ки Хун не сдержался. 456 знал, что больше ударов не получит: организатор издевался над ним, но почему-то не убивал. А в редких случаях отправлял в камеру хорошего доктора, чтобы он подлечил опасные для жизни раны.       — Хотите убить — убейте. Чего медлите? — Прохрипел Сон Хун, еле выговаривая слова. На вопросе он откашлялся кровью.       Организатор приказал круглым маскам выйти из комнаты. Те послушались. Теперь в клетке остались лишь двое.       Тяжелый топот туфель гулко звучал по всей комнате, будто создавая эхо. Но его не может быть в такой маленькой комнате, а это значит, что Ки Хун дошёл до предела — у него появились слуховые галлюцинации и кружилась голова. Но он всё ещё мог различать силуэты и слова. Значит он способен язвить.       Фронтмен подошел к полуживому заключенному. Он внимательно оглядел 456 с головы до ног.       — Тебе нужен врач.       — Зачем? Просто дайте мне умереть.       Но человек в маске был непреклонен; он помотал головой, нагнулся и склонился над полуживым Ки Хуном. Он провел черными перчатками по окровавленным губам; розоватый след остался на дорогой коже, прорисовывая кровавую дорожку. Организатор убрал волосы с мокрого от холодного пота лица, аккуратно заправляя их за уши. Сон Хун хотел укусить неизвестного за руку, но у него не было сил. Он еле держал глаза открытыми.       — Ты проспорил мне. А знаешь, что я делаю с теми, кто проиграл? — И незнакомец снял перчатку.       Оказывается, под черной тканью скрывались длинные грубые руки. Они провели от губ до шее, от подбородка до волос — и тут же сжались, заставляя наклонить голову назад, туда, куда организатор тянет волосы.       Если бы Ки Хун смог разглядеть чужие руки получше, то сразу бы узнал их. Но у него не было времени.       Черная маска смотрела прямо в лицо. В мрачных глубоких прорезях для глаз ничего не было видно. Свет из двери, которая оставалась слегка приоткрытой, затемняли лицо ещё больше; он слепил, и Сон Хун щурился, как далекий северянин, впервые увидевший яркое солнце.       456 не знал с каким желанием на него смотрят; какие мысли роятся в этой гнилой голове. Но он точно знал с какой силой его ударят об пол, если тюремщик того захочет.       Да, фраза «тюремщик-заключенный» прекрасно описывает их отношения. Эта комната напоминала клетку, тюремную камеру, откуда нет выхода. Но Ки Хун не знал на какой срок его приговорили грязные умы и рты.       Кроме человека в маске, за этим точно стоят випы.       — Обычно я убиваю тех, кто проиграл. — После долгой паузы продолжает ведущий. — Но ты мне приглянулся. Я даже сжалился и убрал твоего друга из комнаты, чтобы тебе лучше жилось.       Неужели сейчас подобное называется «сжалился»? Когда человек убирает разлагающийся труп другого человека из комнаты, где сидит заключенный? Сон Хун с отвращением посмотрел на то место, где раньше лежал мертвый Пак Чжун. Слабый свет освещал желто-красное пятно на полу — напоминание о том, что здесь шесть часов пролежал труп.       Интересно, корчили ли рожи работники, которые не успели привыкнуть к трупному запаху? Какое у них были лицо? Было ли им также противно, как ему, когда тело Пак Чжуна только начинало выпускать жидкость?       Перед глазами всё стояла маска. Ки Хун хотел плюнуть в лицо ублюдку, но не нашел в себе сил.       Его лицо медленно покрутили, внимательно разглядывая. Тяжелый взгляд будто прожигал кожу, щупал её, оставляя глубокие вмятины от пальцев. Но Ки Хуна не трогали; его лапали одними лишь глазами. И от этого становилось по-животному страшно.       Сон Хуна не покидало ощущение, что его оценивают, как оценивает добычу хищник перед нападением. Его едят заживо, но мысленно; откусывают по куску с щеки, с губ и выпивают глазные яблоки. Бестелесный каннибаллизм. Духовное пожирание.       456 попытался вырваться, но сил хватило лишь на лёгкое подергивание. Тогда его челюсть сжали, и Сон Хуну показалось, что она сейчас треснет. Но чужой гнев прошел также быстро, как и вспыхнул. Фронтмен отпустил жертву, как будто бы под маской облизнувшись от приятного чувства господства, и встал над чужим телом.       — Что ты можешь мне предложить за моё великодушие?       Ки Хуну долго думать не пришлось:       — Сходи на хер.       И тогда его ударили не по ребрам. Боль молниеностно распространилась по всему телу. Шок быстро прошел, и Сон Хун тут же почувствовал боль в паху. Черный каблук упирался в член, надавливая на него со всей силой. Что же было страшнее: сломанная челюсть или детородный орган?       Ки Хун зашипел от боли. Адреналин впитался в мышцы, как губка впитывает воду, и 456 почувствовал бешеный прилив сил. Он попытался убежать, перевернуться на живот, но тут же ощутил, как на него давят ещё сильнее. Со Хун схватился рукой за крепкую ногу, стараясь переместить её подальше от паха, но не выходило. Его тело было слишком измотано.       Безумная боль смешалась со страхом. Никогда ещё его не избивали настолько сильно. Никогда ещё фронтмен не принимал участие в избиении лично.       — На хер, говоришь?       И тут же ботинок надавил чуть ниже, в нижнюю область паха. Ки Хун сжался от боли. Член ныл сильнее, чем треснутые кости ребер, и казалось, что он скоро сломается. Туфли медленно перемещались сверху-вниз, надавливая то сильнее, то легче. Острый носок модной обуви потянулся к ремню, но тут же остановился — Ки Хун сжал ногу так сильно, насколько мог.       Послышался тихий смешок. Ведущий смеялся.       Сон Хун захотел сломать чужую ногу, поэтому напряг все силы; пальцы рук побелели и заболели. Но никакого результата это не принесло. На чужой коже, казалось, даже не осталось следов. Чем сильнее давил Ки Хун, тем мощнее упирались в пах чужие туфли.       Больно.       Резкое движение каблука вверх — и 456 вскрикнул от острой боли в члене. Он упал на пол, отпуская чужую ногу, с осознанием безнадежности своего положения.       — Прекратите. — Проскрипел Ки Хун, стараясь сдерживать ноты мольбы в голосе. Но получилось у него плохо: он прошептал просьбу, столь похожую на раскаивание.       Сон Хун — крепкий мужчина средних лет, который пережил Игру в кальмара и вышел оттуда победителем. Он почти пережил новый сезон и захватил главную комнату. В конце концов, он убил много людей. Боль, которую он испытывает сейчас, ничто по сравнению с тем, что он пережил. Но всё дело не в физической боли; всё внутри него бурлило. Его съедало чувство вины в комнате без окон. Он видел, как разлагается его лучший друг. Ему переломали ребра и сейчас сломают член. Это ли расплата за неверный выбор?       — Раз ты просишь…       И фронтмен перестал давить на пах. Вместо этого он несколько раз провел по штанам, стараясь сделать всё как можно медленее. Но Сон Хун не чувствовал ничего, кроме боли. Тогда организатор нагнулся над чужим лицом, схватил 456 за волосы и ударил по лицу. На щеке остался красный след.       Это помогло Ки Хуну придти в себя; его выдернули из мира воспоминаний, где единственной радостью был и остаётся Хван Ин Хо. Но ведь и он умер.       — Скажи… — Прошипел Сон Хун, стараясь говорить как можно чётче. — Ты знаешь, что стало с 001?       Чужая ладонь сжалась ещё сильнее. Человек в маске дернул заключенного за волосы так, что чужая шея тихо хрустнула. Он убрал ногу с паха и на пару секунду замер, словно задумавшись о чем-то. Спустя недолгую паузу, в комнате вновь прозвучал грубый обработанный голос:       — Кто это?       «Я знал» — подумал Сон Хун и закрыл глаза, надеясь, что сегодня он умрет.       Но Ки Хун не умрет. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Он проведёт остатки своих дней в темной комнате, где единственный луч света — это щель между дверью и полом; и где единственный гость — это мужчина в черной маске, так полюбивший его страстью сумасшедшего.       И Сон Хун никогда не узнает, кто скрывается за маской. Его воля будет сломана настолько, что он совсем перестанет думать. Ему станет неинтересна жизнь за стенами и любой, кто придет к нему, будь то работник, доктор или сам организатор. Сумасшествие зародится в нем.       Только воспоминания о Хван Ин Хо будут возвращать его в реальность. Напоминать, кто он такой и как оказался в маленькой комнатке, где пахнет кровью и гнилью. Память о мужчине, который умер из-за него и за его идею; который отважно сражался и которого он до самого конца не считал лучшим другом, о чем сейчас жалеет. Воспоминания об одном из лучших людей, что он встречал.       И Ки Хун никогда не поймет, что именно Хван Ин Хо мучает его дух и тело, скрываясь за черной маской. Тот самый игрок 001 — его верный, «погибший» товарищ.