Хло́пок и вишня

      В одной из небольших кухонок Обители, которые предназначены лишь для обедов слуг, царил выразительный беспорядок. Арман остановился на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку и обводя комнатушку любопытным взглядом, пока не нашёл источник шума и суеты.       Раннее утро — закат по меркам людей — настигло Армана даже не в Тронном Зале, а в кабинете Рихарда: Лорд Обители, вверивший ему наблюдение за "особой" пленницей, вдруг поручил ему сопровождать леди Гвен на кухню. Озадаченный Арман виду не показал, в какое смятение ввёл его приказ Хозяина, напротив — с привычной лучезарной улыбкой пообещал выполнить всё в наилучшем виде и с выделенными ему стражами, направился к "темнице", в которой томилась их обворожительная гостья.       Внутренне Арман даже ликовал: после атаки на одно из гнёзд Ордена, мороки с бумагами, договорами, доносами и прочей бюрократии у Лорда внушительно прибавилось. Как и приёмов высокопоставленных землевладельцев-людей и вампирской знати. Обитель снова дышала, двигалась и распространяла своё влияние, а хрупкий едва не рухнувший в одночасье мир между двумя видами требовал колоссальных усилий для своего дальнейшего существования, так что из-за навалившихся комом в Обители дел визиты Рихарда к их подопечной значительно сократились. Арман ухмыльнулся, шагая по тёмному коридору впереди кавалькады стражников, и даже не подумал скрыть вспыхнувший в глазах жадный огонь.       Выходило теперь так, что леди Гвен — его целиком обязанность.       И Армана данное обстоятельство совершенно устраивало.       Сегодня его юной любимице, которой всегда удавалось удивлять его, пришло в голову приготовить пирог — несмотря на то, что она не смела жаловаться на блюда, приносимые ей в Обители, и неустанно благодарила Рихарда за щедрость, ей всё же хотелось ощутить вкус домашней стряпни. Рихард потворствовал ей в этом желании, видя, что пленница не буянит, не упрямится и не демонстрирует желание "прирезать всех кровососов в Обители к дьяволу". Её друг, заточённый в подземелье, в этом плане проявлял куда меньшую покладистость.       Наблюдая за тем, как Гвен вымешивает тесто, тихонько напевая себе что-то под нос, Арман невольно полуулыбнулся: в простом платье и переднике поверх, с волосами, собранными в нехитрый пучок, она напоминала ему её в первую их встречу. Когда с тестом было покончено, Гвен достала немного манки и ягоды и принялась за начинку: в маленьком котелке на очаге забурлило и в воздухе разлился такой знакомый восхитительный запах кисло-сладкого пленительного угощения.       Арман невольно сглотнул, силясь по одному лишь аромату вспомнить вкус когда-то любимого десерта: как растекались под языком крупные ягоды без косточек, как рассыпалось сладкое песочное тесто…       Не получалось. За три столетия вкус любой еды, что он знал, растворился в единственной солёно-пряной горячей жидкости, потребность в которой была одновременно омерзительна и до одури приятна. Вопреки мнению окружающих о нём и репутации, которую он себе создал, Арман не был гурманом: для него кровь была лишь необходимостью его выживания, а не одним из посмертных удовольствий. Хорошее питание важно для вампира, и некачественных доноров в посмертном бытие Армана не бывало, но что касаемо вкуса?       Возможно мужская и женская кровь отличалась, однако он не счёл нужным это проверять, довольствуясь лишь последней. И все они были похожи.       Арман подходил к собственному ужину с меланхоличной прагматичностью — каждый раз как к новой бутылке вина. Дорогого, прекрасного, насыщенного… Но если тебе от века к веку из еды доступно лишь вино, то не лишает ли это напиток того, за что его изначально ценили?       Избыток вкуса убивает вкус.       Нет ли разницы? Более пряная или солёная? На полтона кислее или слаще?       Губы сами собой изогнулись в иронической — презрительно-горькой — насмешке.       Забавно.       Будучи смертным мальчишкой он не сумел вкусить тех благ и даров, что может преподнести жизнь, а расставшись с о́ной, в Смерти он нашёл, что есть теперь радости ему недоступные. Жгучее чувство. Одновременно неприятное и в тоже время романтичное. Досада или облегчение?       Арман не помнил большинство из них: темнокожие пышногрудые южанки, хрупкие точно из хрусталя выточенные северянки, черновласые красавицы Восточного Края лорда Такаюси… Рыжие, русые, худые, подтянутые, с охровыми, изумрудными, чёрными ли глазами, храбрившиеся в начале или робко смотревшие из-под ресниц — все они одинаково сдавались на его милость, стоило его зубам коснуться женского запястья…       В отличие от большинства вампиров он мог позволить себе обратить чужую боль удовольствием — в конце концов это была его магия — и доноры затем сами искали встречи с ним. Не единожды вызывались сами на отдельный приём пищи в приватном покое. Иногда Арман соглашался — вкус влюблённой девушки становился лучше. Но он не хотел обнадёживать их ложными намёками и потому оставался холоден и собран.       Однако, вот, теперь он, Арман — образец рациональности, отогнал стражу подальше в коридоры, и стоит в дверях кухни, любуясь тем, как… Гвен готовит? Стоит, прислонившись к дверному косяку, уже Вечность знает сколько, и пытается убедить себя, что не очаровался ею. Что ему не хочется подойти к ней со спины, обнять её, зарыться носом в этот нелепый пучок и вдохнуть её запах полной грудью. Что он не хочет языком вобрать её вкус с тыльной стороны ладони, которой она только что утёрла вспотевший лоб…       Что он не жаждет прокусить тонкую кожу, от которой пахнет хло́пком и ветивером, и напиться ею до божественного забытья.       Стоит ей взять сложенное вчетверо полотенце и поднести руку к крюку, на котором висит булькающий чугунок, как Арман в мгновение ока оказывается рядом с нею. Он не может отказать себе в удовольствии слегка поддеть её и потому понижает голос до вкрадчивого соблазнительного шёпота:       — Позволишь помочь тебе, леди Гвен?       Гвен вздрагивает, только сейчас заметив его: человеческие глаза и слух несовершенны, почти бесполезны в попытках обнаружить вампира. Арман играючи скользит кончиками пальцев вдоль её руки, словно невзначай, и перехватывает из чужой ладони полотенце. Гвен послушно отступает в сторону, дабы не мешать ему: отчего советник Лорда Обители в последние дни так радушен к ней, она старается не думать. Арман элегантным жестом — словно он на балу танцует, а не горячий котелок несёт, — снимает чугунок с крюка в камине и переставляет его на деревянную доску на столе.       — Спасибо, — поспешно благодарит его Гвен, подходя с деревянной ложкой. — Теперь только нужно подождать пока смесь остынет и можно…       — Зачем же ждать? — изогнув бровь дугой бархатно тянет Арман.       Под удивлённым неверящим взглядом леди Гвен, он протягивает раскрытую ладонь к раскалённому металлическому боку, и раньше, чем девушка успевает вскрикнуть, в его руке вспыхивает алое клубящееся свечение. Арман довольно ухмыляется, стреляя исподлобья взглядом голубых сияющих глаз в её растерянное лицо: ему хватает и трёх тактов биения её сердца — магия гаснет, а чугунный котелок оказывается охлаждённым. Будто его только что из погреба вынесли.       Гвен, шагнув ближе, всё ещё неверяще касается пальцами крышки. Арман любуется ею из-под ресниц, склонив голову к плечу: она стоит боком к нему сейчас столь близко, что он может разглядеть каждую родинку, тень от выбившихся из пучка нитей каштановых волос на шее, бьющуюся жилку под кожей у ткани воротника, который скрывает от пытливого взора ключицы…       — Твоя магия… — шёпот Гвен вырывает его из разгорающихся непристойностями мыслей. — …поразительна, Арман.       Вопреки её ожиданиям на сей раз он принимает комплимент молча, без намёка на привычные издёвки.       Арман присаживается за стол, с удовольствием наблюдая, как Гвен продолжает хлопотную готовку: как она раскатывает тесто, выкладывает его в форму для запекания, как ложкой раскладывает равномерным слоем начинку, как вилочкой делает дырочки в тесте на верхушке закрытого пирога, чтобы оно лучше пропеклось…       — Ты могла бы попросить любое блюдо. — после долгого молчания вкрадчиво и негромко говорит Арман и перечисляет самые соблазнительные яства, что приходят ему на ум: — Пасту с кусочками кролика в первосортных сливках, томатный суп с самыми свежими острыми перцами, стейк из мраморной говядины под брусничным соусом, даже…       Леди Гвен перебивает его, не отрываясь от процесса готовки, — и взглядом не удостаивает, пока накрывает пирог и ставит его на противень над пылающим очагом.       — Иногда, Арман, важна не цена блюда. — осознав собственную резкость, она поспешно смягчает тон и добавляет: — Безусловно дорогие изысканные кушанья, которыми меня угощали здесь в Обители, лучше всего, что я когда-либо пробовала в жизни. — мимолётный взгляд ясных глаз из-под ресниц заставляет нечто всколыхнуться в его груди. — И я оценила твоё старание сделать каждый мой ужин великолепным…       Арман игриво пожимает плечами, улыбаясь с притворной скромностью и лукаво смотрит на неё светлыми голубыми глазами, в которых пляшут смешинки.       — Так ли уверена, что это был не наш милейший Лорд? — бросает он шпильку, вновь увиливая.       — Нет. — безропотно чеканит Гвен, на сей раз поднимая голову и пронзая его сердце сверкающим взглядом, такая обворожительная в своей уверенности. — Рихард прямолинеен и открыт, действовать исподтишка — не в его стиле.       — Отрадно слышать, что ты уже выделяешь мой стиль… — тянет едва ли не мурлыча Арман, шально вскидывая бровь.       Леди Гвен на миг смущается такого пристального внимания с его стороны: отводит взгляд, щёки едва-едва трогает румянец и ресницы её чуть дрожат.       — В нём есть своя… — она, запнувшись, всё же признаётся, правда, явно заменяя характеристику, которую ему присвоила. — …притягательность, однако это не отменяет и другого. — тут же более твёрдо доканчивает она, смело глядя ему в глаза. — Не всегда блюдо обязано поражать своей вычурностью и сложностью: качественные ингредиенты сделают и простую пищу волшебной.       Арман молча салютует ей, как признавая, что победа в их небольшом споре за ней. По крайней мере, на этот раз.       Гвен присаживается за стол, напротив него, вытирает руки о передник и длинно-устало выдыхает. А уже через несколько минут маленькую кухонку затапливает аппетитный аромат вишнёвого пирога. Запахи витают такие, что слюна во рту скапливается сама собой. Гвен беспокойно крутиться на месте, кажется, в мыслях отсчитывая минуты до того, как сможет попробовать угощение. Однако заметив его задумчивый взгляд, направленный на неё, трактует его по-своему, чуть виновато улыбаясь.       — Мне жаль, что ты не можешь попробовать пирог. — честно признаётся она.       Арман улыбается, практически умилённый её реакцией.       — Не волнуйся — я разделю с тобой удовольствие от этой трапезы. — успокаивает он её кивком и дабы заполнить время ожидания десерта решается завести нехитрую беседу. — Твоё любимое угощение?       В ответ на вопросительный взгляд Гвен Арман выразительно приподнимает брови, одним взглядом указывая на очаг, где запекается пирог.       — В некотором смысле. — Гвен запоздало кивает, и слабая улыбка трогает её губы. — Оно напоминает мне о глубоком детстве, когда всё ещё было не так плохо. Моя мама пекла именно такой пирог.       — Часто?       Несмотря на то, что в её голосе ощущается грусть, Арман понимает, что эта грусть — светлая, приятная. Как ностальгия по действительно хорошим моментам. Потому и рискует расспрашивать дальше.       — Нет. — признаётся Гвен, и теперь в её голосе уже проявляются огорчение и сожаление. — Отец старался привить мне аскетизм, как и другим в деревне. Баловать детей сладостями и подарками в его картине мира считалось развращающим душу действием. — и вновь этот хрустальный взгляд из-под ресниц в сторону Армана и мягкая полуулыбка, точно в надежде на понимание: — Хотя мама всё равно тайком, украдкой от отца, старалась баловать меня: она красиво заплетала меня, мы делали бусы из рябины, вышивали…       Арман качает головой, недобро сверкая глазами и едва заметно поджимает пухлые розовые губы.       — Твой отец превзошёл даже мою мать. — в его голосе чистый лёд, когда он решается заговорить вновь, и в ответ на шокированный взгляд девушки чуть оттаяв поясняет: — У меня хотя бы было счастливое детство.       Леди Гвен перестаёт ёрзать на стуле, и, кажется, даже забывает про пирог, разом вся обращаясь в слух.       — Расскажешь мне немного? — робко, явно без надежды на согласие, спрашивает она.       Арман кивает задумчиво, и внезапно, сам для себя, решает говорить без утайки. Не рисовать выдуманное прошлое, а сказать хотя бы часть правды.       — Это было очень давно. — после долгой паузы, длинно выдохнув начинает он. — Три с лишним столетия назад. — её округлившиеся глаза забавляют его, как и то, что она словно проглатывает язык, чтобы не наброситься на него с десятками или даже сотнями разных вопросов. — Мы жили в горах, возле бескрайних хвойных лесов, в маленьком домике у чистого озера, похожего в погожие деньки на обронённое неведомыми богами зеркальце. Нас было трое: я, мама и моя младшая сестра. Отца я никогда не видел: даже не знаю, умер ли он или бросил нас.       — Звучит красиво, но… одиноко. — признаётся затаив дыхание леди Гвен, но затем поспешно уточняет: — Неужели с вами там рядом никого не было? Деревня или..?       Арман прерывает потоки её вопросов небрежным в своей утончённости жестом.       — Тогда это было благом, леди Гвен. — произносит он, чуть нахмурившись. — Это было по-настоящему спокойное и хорошее время. Наш маленький рай в сердце заснеженных гор, вдали от вампирских и людских войн, вдали от моровых чум, там, куда не ступит нога человека и не принесёт с собой зла…       Он видел — по её взгляду видел, как она хочет спросить: "Что же случилось потом?", но она сдержалась.       — Ты был непоседливым ребёнком? — Гвен мягко улыбается, прикусывая нижнюю губу.       Арман указывает ей на очаг, намекая, что сжечь её труды было бы опрометчиво, и она суетливо поднимается с места, принимаясь хлопотать с полотенцами и противнем.       — Ещё каким. — стоит ей вернуться к столу с дымящимся пирогом, и вновь сесть, обратив на него взор, как Арман позволяет себе слабую улыбку. — Маме несладко было с нами: на ней хозяйство, пропитание, готовка и уборка, а тут мы — двое беспокойных озорников. — он невольно устремляет свой взгляд в пространство перед собой, совершенно не замечая, как его голос становится тише. — Наверное, мне следовало чаще слушаться её…       Леди Гвен смотрит на него, но лицо её отчего-то размывается перед его глазами, а аромат вишнёвого пирога сменяется тяжёлыми веяниями удушливых сандаловых благовоний. Перед глазами у Армана лицо мамы — белокурой и некогда очень красивой, но теперь её вмиг осунувшееся посеревшее лицо избороздили ряды морщин, а обескровленные губы жалко поджаты. В скрюченных грязных пальцах с обломанными ногтями она держит пять золотых монет — они зазывающе переливаются и мерцают в свете факелов, а в глазах у мамы — боль, отчаяние и решимость сплелись воедино.       Арман знает, что будет дальше.       Маленькая худенькая Лара, цепляющаяся за вторую руку мамы — детский скелетик в лохмотьях — даже не плачет: только смотрит на него своими огромными хрустальными глазами. Так, словно хочет вобрать в себя его образ, запомнить его навсегда.       Наверное, Арману следовало быть послушнее, не раздражать маму, не подшучивать над ней.       Наверное, следовало чаще ложиться спать вовремя, чаще приносить ей горные ландыши, чаще улыбаться.       Наверное, тогда она нашла бы другой способ спасти свою семью.       Наверное…       А нет никакого "наверное" — со злым печальным весельем думает Арман — Выбор был между ним и мамой с Ларой.       Между ним и пятью золотыми монетами.       И он слышит свой жалобный ломающийся голос словно бы со стороны.       — Нет! Нет! Мама! Мама! Прошу не продавай меня! Не отдавай меня им! Ма…       Но вот боль от удара ощущает совсем не эфемерную. Хлопо́к оглушает его, голова бесполезной болванкой едва не слетает с плеч от силы удара. У Армана перед глазами всё плывёт, окрашиваясь в вишнёвый опасный красный, на губах расползается соль слёз, а щека горит так, словно ему к ней раскалённое клеймо уже приложили его новые хозяева…       — Иди к ним. — и в глазах её, направленных на него, волчьих, широко-закрытых, нет ничего родного, там пусто и холодно, как в могиле. — Ты теперь… их.       Да, мама тоже готовила им с Ларой вишнёвый пирог, расчёсывала волосы и целовала в лоб перед сном. Когда-то было и такое. Но это было задолго до Восточного Мора, задолго до третьей войны с вампирами, задолго до Великого Голода…       Это было задолго до того, как продать старшего слишком красивого сына в замок одному дворянину…       И Арман — даже сквозь столетия — хорошо помнит, каким был тот господин.       Помнит чужие омерзительно жадные короткие пальцы с обрубками ногтей, впивающиеся в полотно юной кожи, помнит крепкую заскорузлую ладонь, стискивающую его шею до лилово-синих отметин, помнит тяжесть грубой волосатой ручищи, сжимающей кошку-девятихвостку или хлыст. А ещё он помнит пивную вонь от чужой слюны, боль укусов, и как вокруг шеи смыкается стальной ошейник, превращающий человека в вещь. И ему никогда не забыть холод зимней ночи, густой липкий страх и отвращение, и как кошмарно-легко чужие руки трогали его…       — Хорош. — в голове эхом звучит рыгающе-пьяный скабрёзный голос. — Краше любой девки…       Кажется, дальше в его мыслях — пелена и мерцание. Чужие ногти по-хозяйски впиваются сильнее, плеть вспарывает молочную нежную кожу до чернеюще-кровавых борозд. Это вишня на снегу? Хлыст душит его, в отдалении звякает пряжка ремня. Мужчины. Их много, и они смеются над чем-то. Должно быть он пропустил какую-то шутку…       — …ман!       Его кто-то зовёт. Это мама? Мама вернулась за ним? Какое облегчение… Это всё просто глупая шутка… Твой братик цел и сейчас пойдёт домой, Лара… Следующий хлёсткий удар, кажется, выбивает искры из его тела. В спине и животе сплошная раздирающая боль. Алое… Много алого на белом тихом снегу…       — Арман!..       Пепел и Вечность. Как же это оказывается больно… Разве может существовать такая боль?       Его словно разрывает на части, а в голову положили сердце — иначе отчего она так пульсирует и бьётся? Если его опять избили, и он в подземелье, то почему тогда пахнет не фекалиями и рвотой, а хло́пком и вишней?       — Арман! Арман! Что с тобой?!       Мелодичный встревоженный голос разрывает мрак его мыслей, а грубые лапищи вдруг исчезают с тела — их прогоняет тепло нежных женских рук, обнимающих его за плечи. Арман вздрагивает, распахивая глаза и тут же сталкиваясь испуганным шокированным взглядом с не менее испуганной и шокированной леди Гвен. Они почему-то оба сидят на полу кухонки, и Гвен сейчас так близко склонилась к его лицу, что они едва ли не соприкасаются носами: они так близко, что он может рассмотреть каждую веснушку на её лице, и слёзы, собравшиеся в опасно-повлажневших хрустальных глазах, где отчётливо мерцает тревога...       Арман осознав это, чуть отодвигается от неё, с деланным спокойствием прочищает горло и, как ни в чём не бывало, спрашивает:       — Что случилось? — лишь голос, обычно льющийся сатином, подводит его предательской хрипотцой.       Гвен охотно бросается в разъяснения, тараторя со скоростью выпущенного из арбалета болта, и всё ещё в тревоге хмуря брови.       — Ты внезапно начал смотреть, как бы в пустоту, а когда я тебя окликнула, ты закрыл глаза и… — он видит, как резко и часто вздымается её грудь, и ему даже не нужно касаться её, чтобы знать, как заполошно и отчаянно бьётся её сердце. — …я едва успела подхватить тебя. Что с тобой?       Её прямой испуганный — она за него испугалась, великие древние, — взгляд не оставляет ни шанса для манипуляции: точно они теперь ролями поменялись, и Гвен может видеть его насквозь. Арман всё равно пробует: успокаивающе перехватывает её запястья, прижимая к своей груди, и заглядывает в глаза.       — О, пустяки, леди Гвен. — заверительно тянет он, стараясь сложить губы в слабой улыбке. — Совсем забегался по делам нашего Лорда и забыл о том, что мне тоже надлежит питаться.       Собственная беспечность теперь кажется абсурдной. Гвен, видимо, тоже об этом думает, и потому недоверчиво хмурится.       — Забыл? — он вынужден разжать пальцы, выпуская её руки, когда девушка тоже отодвигается от него. — С твоей-то собранностью?       — Все иногда допускают ошибки. — бесцветно обозначает Арман, но затем уже более искренне договаривает: — Сожалею, что так сильно напугал тебя.       Гвен смотрит на него — всё ещё встревоженная, едва не заплакавшая, открытая и такая ранимая — но губы её не дрожат, и в глазах сверкает неведомое ему чувство.       Решимость? Борьба? Надежда?       Внезапно она закрывает на миг глаза, тяжело выдыхая — как человек перед прыжком в пропасть.       — Ты можешь взять немного у меня. — её слова оглушают его, даром, что она их шепчет. — Если ты хочешь, конечно... — сразу же следом добавляет она, решительно глядя на него и хмурясь. — Я знаю, про досмотр доноров, отбор и всё такое. И пойму если откажешься, но...       Её отчаянная решимость постепенно меркнет, но затем будто бы загорается вновь, когда Гвен обличительно проговаривает своё признание:       — Рихард пил мою кровь и, как видишь, не отравился.       "Это с какой стороны посмотреть" — думает Арман, но вслух произносит другое:       — Если уж он пил, — он едва заметно дёргает бровью, вкладывая в слова потаённую ласку и надеясь, что она позволит ему эту краткую вспышку… ревности. — То я просто обязан попробовать.       Арман сам себе клянётся, что, если и отравится — это будет самое приятное отравление за столетия его посмертия.       Он придвигается чуть ближе к ней: шорох юбки платья, шелест пол его камзола, благоухание вишни — всё разом заполоняет и без того маленькую кухонку, делая её ещё меньше, ближе, интимнее. Так, словно есть только они вдвоём, а всего остального мира вокруг не существует.       Скулы Гвен красиво затапливает румянец, и сама она опускает взгляд из-под ресниц, поворачивая голову в сторону.       Великие Древние.       У Армана по-настоящему перехватывает дыхание, даром что, в посмертии надобность в воздухе лишена смысла. Перехватывает не столько из-за ощущения её судорожно-бьющегося сердечка, находящегося в такой близи, сколько из-за самого смысла, вкладываемого ею в жест. Она ведь, маленькая обворожительная смутьянка, прекрасно знает, что в их кругах принят обычай пить кровь из запястий. И, наверняка, понимает, какой смысл оказался её волею вложен в этот фривольный жест для него.       — Простите мне вторжение, — его шёпот ложится на её шею легчайшим сатином, незамедлительно вызывая сонмы мурашек на бледной лишённой изъянов коже, под которой очень соблазнительно бьётся животрепещущая жилка…       Когда его клыки впервые касаются её шеи, погружаясь в нежную плоть, её короткое и волнительное: "Аах…" протяжным неимоверно соблазнительным звуком остаётся где-то на периферии его памяти. Арман отсмакует его позже — после её волнительной дрожи в плену его объятий, после жара её тела, прижатого к его, после частых вздохов и отчаянно-быстро биения сердца…       Пепел и Вечность.       Арман, не сдержавшись, всё же надсадно стонет ей в шею, глотая восхитительный нектар. Её кровь на вкус — спелая сочная вишня, самое лучшее, что он когда-либо вкушал. Отказаться от неё кажется ему равносильным самоубийству — настолько он от неё дуреет.       Однако усилием воли заставив себя разомкнуть челюсти и пару раз лизнув ранки, чтобы те начали заживать, Арман всё же отрывается от неё.       С отчётливым пониманием, что всё же он отравлен. И лучше бы это было в прямом смысле, а не метафорическом.       Прежде чем отстраниться от неё, он — оголовокружённый едва ли не до беспамятства — утыкается лбом ей в плечо, смыкая веки и сжимая зубы. Только чтобы не начать сознаваться ей во всём, что испытал за эти жалкие мгновения.       Лучшие мгновения при его Жизни и Посмертии.       Леди Гвен тоже понемногу успокаивается, приходя в себя: её дыхание выравнивается, и грудная клетка уже не вздымается столь часто, сердце постепенно замедляет ритм, пускай и не возвращается к спокойному темпу, а нежная рука — нежданно ласково ложится на его спину, мягко поглаживая, будто в попытке успокоить.       Защитить и придать твёрдости.       — Ты расскажешь мне?       Её голос в тишине крохотной кухонки звучит совсем тихо, но так отчётливо.       — Ммм… — Арман слабо выдыхает, силясь сосредоточиться на вопросе, и затем уточняет: — О чём?       — О прошлом. — через паузу роняет Гвен, не замедляя ход руки, но сжимая едва ощутимо его плечо. — О том, что вспомнил.       Слушая биение её беспокойного сердца, её прерывистое дыхание, аромат ветивера, хлопка и вишни, исходящий от её кожи, Арман позволяет себе поразмыслить над её просьбой всего несколько секунд.       — В другой раз. — вкрадчиво постановляет он наконец, и Гвен неожиданно легко соглашается с ним:       — Хорошо.       Арман медленно отодвигается от неё, глядя сияющими лазурными глазами, и в выражении его лица проскальзывают разом сомнение, насмешка и ехидство.       — Просто "хорошо"? — передразнивает он её, чуть кривя пухлые наверняка ещё яркие губы, дабы взгляд Гвен метнулся к ним, и также легко подначивает с озорством: — И никакого возмущения и попыток потребовать, оспорить?       Гвен остаётся внезапно невозмутимой, вновь его удивляя, спокойно пресекая попытки перевести всё в шутку.       — Мне кажется некоторыми вещами нужно делиться, когда ты действительно к этому готов. — произносит она уверенно, точно ножом режет по живому, и добавляет, без права исказить её слова: — Довериться кому-то, я имею ввиду. И раз ты сказал в другой раз — я подожду.       Гвен позволяет себе мягко улыбнуться, искренне признаётся.       — Я верю твоему слову.       Арман долго смотрит на неё с нечитаемым выражением, заставляя даже занервничать, однако прежде, чем Гвен успевает спросить его в чём, дьявол побери, дело, резко выдыхает:       — Великие Древние… — он мученически сводит брови, утыкаясь лбом в плечо опешившей девушки.       — Арман? — робко переспрашивает Гвен, неосознанно вновь поглаживая его ладонью по спине.       — Просто скажи, как мне стать твоим наваждением? — едва слышно не размыкая век стонет он ей в покрывшуюся мурашками кожу, опаляя её своим дыханием. — Потому что ты уже стала моим.