home sweet home

— помнишь день, когда мы впервые встретились? — ыйджу улыбнулся, а после перевёл взгляд куда-то вдаль распростёртого перед ними поля, что казалось бесконечным. яркое солнце ослепляло, от чего парень зажмурился и вытянул перед собой руку, прикрыв его. николасу гораздо более ослепительной казалась его улыбка. — помню, — он тоже улыбнулся и прикрыл глаза. воспоминания замелькали яркими картинками в его подсознании. он впервые увидел ыйджу в средней школе, когда тот только перевёлся, и они сразу не поладили. устроили драку прямо у здания школы, за что оба получили выговор от директора. и весь оставшийся год они бесконечно спорили, ругались, порой даже дрались на ровном месте и иногда срывали уроки своим поведением, совершенно не подходящим примерным ученикам. впрочем, они таковыми и не являлись. теперь же они сидели где-то очень далеко от дома, далеко от людей. казалось, где-то в другой реальности. незаведённая машина стояла поодаль, метрах в десяти, а парни расположились на большом камне посреди пустого поля, освещаемого ярким солнцем поздней весны. где-то совсем рядом было слышно стрекотание кузнечиков, а вдалеке виднелся густой лес. отчего-то казалось, что за этим лесом ничего нет — конец всего света. ыйджу с лёгкой улыбкой на губах говорил о бессмысленных вещах, в которые не нужно было вслушиваться. николас не следил за потоком глупых слов, но искренне наслаждался мягким голосом, обволакивающим его целиком. вот так, растягивая один косяк на двоих под тёплыми лучами майского солнца, чувствуя лёгкую слабость в теле от действия дешёвой травы и слушая голос, что был лучше всякой музыки, николасу было по-настоящему хорошо. и он даже не задумывался, было ли это тёплое чувство внутри от того, как же сильно он накурен, или от того, что даже так далеко, где-то в неизвестности, он чувствовал себя дома. и отчего-то николасу совершенно не хотелось быть грубым, не хотелось мерзко шутить, не хотелось заставить ыйджу замолчать настойчивым поцелуем, а потом перетянуть инициативу на себя. не хотелось причинять боль, заставлять ыйджу срывать голос и сжимать его худое тело в руках так, чтобы до почти чёрных синяков, не позволяя даже коснуться себя. не хотелось вгрызаться в его губы так, чтобы потекла кровь, как он делал это всегда. николасу впервые за годы не хотелось быть собой. вероятно, ван с самого начала был ошибкой. ошибкой не только ыйджу, а вообще всего этого мира. ведь всё это начал он. ещё тогда, в средней школе, когда впервые увидел человека, которого теперь считает домом. приятный голос, яркая улыбка и миловидная внешность вызвали отвращение своей неестественностью, потому что до этого весь мир казался серым. наверное, даже бесцветным. именно в такой мир ворвался ыйджу, залив всё вокруг яркими красками. николас не мог этого принять. ему хотелось сломать его, закрасить яркие цвета непроглядным чёрным. стереть глупую улыбку с приторно-милого лица. заставить ыйджу стать частью своего бесцветного, безжизненного мира, состоящего из ничтожных жалких развалин. стать ещё одной сломанной ненужной вещью. но николас проиграл, подпустив его ближе, позволив себе почувствовать. он своими руками похоронил свой ничего не стоящий мир, потому что так хотел поселиться в его, ярком и красивом. но николас лишь разрушил его. теперь улыбка не была счастливой. она превратилась в болезненную гримасу, расслабленную дешёвым кайфом. — я был ужасен в тот день, — усмехнулся ван, снова глубоко затянувшись. время близилось к красно-оранжевому закату. всё вокруг стало ярче, стало ещё меньше похожим на реальность. так, словно николаса забросило не то в рай, не то в компьютерную игру, вероятно, с плохим концом. или в таких играх несколько концовок? впрочем, вряд ли ему светит одна из хороших — скорее, самая плохая, что станет его истиной. — ты и не изменился, — ыйджу горько усмехнулся. николас снова прокрутил в голове воспоминания нескольких последних лет. во всех них был ыйджу и его ослепительная улыбка, постепенно теряющая бурлящую в ней жизнь. он сломал ыйджу? но чем? конечно, николас знал. ведь он заставил бёна почувствовать. заставил его довериться себе, но причинил лишь боль. а ыйджу не ушёл, не оставил его, продолжив преданно ждать доверия к себе. но исян ни разу не позволил ему прикоснуться к себе. ни разу не позволил себе прикоснуться к нему так, как он того хотел. вероятно, не позволил даже так, как хотел бы сам. николас словно шёл против себя, причиняя ему боль и тем самым пытаясь прогнать. сейчас он смотрел на ыйджу и знал, что последует дальше. ведь здесь только они, оба накуренные и болезненно влюблённые, словно на грани жизни и смерти. ещё несколько затяжек и николас снова не позволит ему говорить. припадёт к губам, исписанным ранами, что покрылись кровавой корочкой. испортит его одежду, срывая её так, будто это последний раз. оставит ссадин и синяков на теле, возможно, больше, чем обычно, а потом закрасит их кроваво-красными отметинами под тихие просьбы прекратить. или нет? ведь ыйджу уже в паре сантиметров. считанные секунды, и вот он коснулся его губ. не так, как всегда это делал николас, а осторожно и мягко. может быть, ыйджу знает? знает, что николас причинял боль лишь потому, что сам боялся почувствовать её? впрочем, это далеко не оправдание. вану захотелось оттолкнуть его, перенять инициативу и сделать всё как обычно или даже хуже. но он не смог. позволил ему целовать себя, попутно стягивая рубашку, а следом остальную ненужную сейчас одежду. они повалились на плед, что сами расстелили у камня. трава под ним уже не казалась колючей. николас позволил себе поверить ему, но отчего-то к горлу подступил ком, заставивший жалко всхлипнуть. мысленно он взмолился, чтобы ыйджу сделал вид, что не слышит, и тот, казалось, ради этого научился его мысли читать. он целовал его шею, выводя одному ему понятные узоры на разгорячённой коже. николас же смотрел, как небо окрашивается самыми яркими красками — солнце начало заходить. руки ыйджу скользнули к его бёдрам, а губы спустились влажной дорожкой ниже. он оставлял поцелуи на груди, выступающих рёбрах, заметных кубиках пресса и острых тазовых косточках. спускался к внутренней стороне бедра, словно намеренно игнорируя жаждущее внимания место. длинные и отчего-то холодные пальцы скользнули вверх, к губам николаса, и тот свободно принял их, без тени стеснения стараясь как можно лучше смочить слюной. ыйджу буквально трахал пальцами чужой рот, с каждой секундой становясь жёстче. мягкие поцелуи перешли в грубые укусы на чувствительной коже где-то под ключицей, а свободная рука с силой сжала плечо, вероятно, оставляя синяк. ыйджу больше не был осторожен и, казалось, намеренно хотел причинить боль, вслепую ведя рукой ниже и вводя сразу два пальца внутрь на всю длину. владел ли им настолько наркотический дурман или то было желание отомстить? впрочем, николас был согласен, ведь, в конце концов, всегда был лишь ошибкой. и он принимал чужую месть, подставляясь под грубые руки, позволяя им оставлять синяки на бёдрах и отдаваясь грубым толчкам глубоко внутри. он срывался на сдавленные крики, цепляясь короткими ногтями за чужие худые плечи и оставляя царапины. николас кусался, когда ыйджу склонялся над ним, но слишком слабо, недостаточно. так, что даже жалко. должен ли он просить так, как заставлял просить ыйджу? просить остановиться, не делать больно или просто помочь закончить? николас не был уверен. он наблюдал за тем, как красивые губы растягиваются в жестокой усмешке, и понимал, что заслужил. потому что он сам сделал этого светлого человека таким. ыйджу снова склонился над ним, вгрызаясь зубами в шею, казалось, до крови, выпивая николаса до дна. умиротворённую тишину прекрасного места теперь нарушали лишь порочные звуки шлепков кожи о кожу и сдавленных стонов. это было слишком. чертовски хорошо и до жути больно. — если я попрошу, ты не остановишься? — на выдохе спросил исян, прекрасно зная ответ. — а я должен? — ыйджу ответил вопросом, резко толкнувшись максимально глубоко и сорвав очередной вскрик с истерзанных в кровь губ. он наклонился, подхватив парня за талию, и поменял их местами. — чем быстрее начнёшь действовать, тем быстрее я остановлюсь, — впервые мелодичный голос прозвучал твёрдо, словно приказ. и николасу даже нравилось. нравилось двигаться на нём самому, смешивая собственную боль с каким-то ненормальным удовольствием, сносящим крышу лучше любой травы или тяжёлых наркотиков. может быть, он был мазохистом? ведь, в конце концов, когда-то он сам привык к боли. а потом привык её причинять. ускоряя темп, николас даже не попытался прикоснуться к себе, пусть и желание было невыносимым. ведь он никогда не позволял делать это ыйджу, подводя его к краю каждый раз. исян издевался, вытягивая время до последнего, потому что ему нравилось слышать крики. нравилась возможность не терпеть боль, а причинять. но это было глупо, ведь ыйджу никогда не был им и никогда не будет. он всегда был выше. он всегда любил лучше, любил по-настоящему. и видя, как дрожит чужое тело, он прикоснулся к нему сам, не заставляя унизительно умолять почти со слезами на всегда красных глазах. николасу снова захотелось его остановить, но ыйджу довёл его до пика раньше, ухватив последний рваный крик, разнёсшийся эхом в этом месте, похожем ещё совсем недавно на рай. теперь оно было, скорее, пристанищем падших ангелов. ещё несколько особенно грубых толчков, и ыйджу закончил следом, испачкав чужие бёдра. дрожащими руками обтёр их первым, что попалось под руку — краем всё того же пледа, что, вероятно, останется здесь, как напоминание этого яркого заката. может быть, последнего заката для них. николас рухнул рядом с ним, тяжело дыша, а бён дотянулся до заранее скрученного косяка, зажёг его и глубоко затянулся, закашлявшись. — ты оставишь меня, когда мы вернёмся? — наконец переведя дыхание, спросил исян, спешно натянув на себя одежду и тоже затянувшись очередной дозой травы. — да. потому что это не то, что обычно зовут любовью, — ыйджу ответил без тени сомнения, даже не задумавшись, и тоже оделся. они снова забрались на камень, продолжив растягивать косяк на двоих, будто ничего и не произошло. так, словно пытались остановить время, чтобы побыть ещё немного. так, словно это имело смысл, словно ещё было можно что-то спасти. но разве можно спасти человека, который уже не дышит? это ощущалось так же. — тогда я не хочу возвращаться, — с горечью проговорил николас севшим голосом, будто мог что-то изменить. но ыйджу ему не ответил и, наверное, не ответит больше никогда. исян понимал. этот исход был очевидным, но почему-то ван чувствовал себя так, будто прощается с домом. домом, в котором всегда было тепло, уютно, спокойно и безопасно. домом, который он разрушил собственными руками, превратив в никому ненужное затхлое заброшенное здание. в очередную развалину в своём бесцветном мире, из которого, наверное, на самом деле так и не выбрался. по правде говоря, николасу просто хотелось однажды прийти куда-то и сказать что-то вроде «дом, милый дом», но теперь он мог лишь смотреть, как его дом разрушается. дом, в который он уже никогда не вернётся.