Последняя искра

      Бледное лицо, пересеченное серебристым светом, — в раме зеркала. В глазах провалы. Сумрак. Тьма.       Нерданэль не помнит, когда начался отсчет её одиночеству. Только сейчас вдруг пустота за спиной, холод супружеской постели и сомнения кажутся добрыми друзьями. Словно их повенчали ещё до Первой Песни. До начала времен.       Качает головой, прогоняя морок: есть ведь сыновья, есть воспоминания! Но темнота из углов шепчет на разные голоса: «Ты с ними заодно», «Ты не понимаешь меня!», «Ты потеряла зоркость!»       Усмехается сама себе: всё это шептал, говорил, кричал ей Феанор.       Морщится, мгновенно проживая все их ссоры вновь и вновь. Лицо, изуродованное темнотой, искажается еще сильнее, и Нерданэль откидывается на спинку стула, в отчаяние прижимая к губам пальцы.       «Я не узнаю тебя!»       Она и сама не узнает себя. Давно ли потух огонь в глазах? Давно ли потускнели пряди волос и сжались плечи?       Нет. Не с начала времен венчалась она с сомнением и печалью. Феанор обручил их.       Медленно встает, расстегивая усталыми машинальными движениям платье на груди. Перед глазами — его искаженное в гневе лицо, озаренное блеском огня в камине.       Сколько было их, этих сначала нервных, а потом откровенно отчаянных попыток переубедить Феанора? Больше, чем пуговиц на всех её платьях?       Сперва она тоже кричала, билась, доказывая свою правду. Своим огнем сдерживала его пламя. А потом остыла. Огня не осталось. Он рассеялся дымом и пеплом на домашние дела, мелкие скульптуры и украшения.       Падает на постель, сжимая по привычке наволочку на одной из мелких подушек рядом. Там раньше лежали его локоны, по которым даже во сне бежали искры. Или так казалось? Так горела их любовь?       Одинокая слеза обжигает холодные щеки. Нерданэль не смахивает её, дает щекотать щеку и губу.       Вспоминать былое счастье тяжело. До боли в сердце, до зубного скрежета от бессилия трудно. Нерданэль разрывается на десятки кусков: где-то она стремится только в прошлое, где-то хочет остановить, запечатать в камень зыбкое настоящее, чтобы никогда не пришло неясное будущее. Часть сердца — с сыновьями, часть — с Феанором. Не этим, мятежным, забывающим всех Феанором, а с другим, пылким, любопытным, обладающим огромным сердцем.       Раньше это сердце вмещало многих. А сейчас сжалось до размера клетки. Ей, Нерданэль, в нем точно не осталось места.       Гладит себя по груди, дышит, стараясь унять боль. Слепым взглядом смотрит в высокий потолок, вспоминая.       Феанор приводит её в строящийся дом с загадочной улыбкой и теплыми ладонями закрывает глаза. Нерданэль доверяется ему, идет, не боясь споткнуться. Смеется, потому что рядом с ним всегда этого хочется. Феанор прижимает её к себе, целует в открытую шею:       — Как я люблю твой смех…       Нерданэль поднимает глаза наверх; замирает, рассматривая каменную резьбу багета на потолке. В нем в одно сплелись травы и птицы, огонь и волны. Он дышит жизнью, светом, постоянным движением. Как, впрочем, всё вокруг них двоих.       — О Феанаро… — шепчет, повернувшись к нему, — что это за комната будет?       — Наша спальня, — он смотрит счастливо. Сам тонет в её глазах, не видя, что она давно растаяла под его взглядом.       Всё залито вокруг золотым светом Лаурелин, и искры путаются в прядях их волос, объединяя вороное крыло с огнем, пока губы с упоением целуют милое лицо.       Нет сил даже чтобы ударить рукой по подушке. Нерданэль вздыхает и только сейчас ощущает, что всё лицо и шея мокры от слез. Садится. Смотрит прямо перед собой, прислушиваясь к телу и сердцу.       Внутри всё разрывается: сыновья, отец, обида, Феанор… Феанор.       И холодок ползет по спине: уже месяц он днюет и ночует в своей мастерской, заперевшись и никого не пуская. Не ест, не пьет, не говорит. Нерданэль усмехается: она не спрашивает об этом домашних, но всё ещё замечает, запоминает. И страдает. Может быть, вместе с ним?       Может быть, в его огромном сердце еще не всё заполонила гордыня и подозрительность? Может быть, там еще есть место для боли? Для боли по ней. По ним.       Из рамы смотрит призрачное лицо. В глазах, прогоняя сумрак, горит призрачная надежда. Это надежда безумца. Отчаявшегося путника, потерявшегося во тьме.       Из-за дверей мастерской пробивается свет. Нерданэль замедляет шаг, замирает, прислушиваясь. Осознает, что ей просто страшно войти и встретиться с ледяным взглядом Феанора. Если он взглянет так, то всё рухнет. Погаснет последняя искра, из которой еще можно раздуть пожар.       Тянет руку к двери, но не успевает коснуться, как она распахивается, выпуская в серебро воздуха запах окалины и приглушенный свет. Нерданэль инстинктивно отшатывается и вскидывает голову. Глаза в глаза.       Мир замирает, сердце перестает биться, когда из огромных зрачков Феанора на неё выплескиваются боль, гнев, недоумение и растерянность. Она умеет читать его, как книгу. Знает тень тени мысли. Слишком хорошо понимает, чтобы сейчас увидеть: великий мастер снедаем теми же тьмой и сомнениями, что и она.       Феанор хмурится. Прекрасное лицо его измазано сажей, искажено усталостью. Гнев забивает растерянность во взгляде.       — Что тебе нужно?       Но Нерданэль уже не страшно и не больно. Не теперь, не сейчас ей пугаться этого гнева. Смело шагает вперед, касается плеча мужа.       — Ты.       Смотрит без страха, без упрека. Так смотрит, как в день, когда они назвались мужем и женой. Нежно. Согревающе. Доверчиво.       Феанор молчит и отводит глаза. Проходит мимо: устал. Слишком устал. Нет сил даже отвечать.       Она закрывает дверь мастерской, идет следом, призрачная в своем белом платье, как дух. Молчит. Тянется мыслью, дыханием, чувством к фэа Феанора, легким выдохом говоря больше сотни слов. Надеется, что он почувствует. Услышит. Увидит. Ведь Феанор не потерял еще своей зоркости? Так же, как и она.       Мир снова сосредоточен в нем одном. И свет. И воздух. И жизнь. Нерданэль даже не замечает, как вновь оказывается в их спальне.       Мягко закрывается за спиной дверь, отрезая от внешних звуков. Серебристые тени неуклонно ползут по стенам, освещая нежным светом едва смятую постель.       Феанор оглядывается, как будто впервые оказался в этом месте. Плечи его опускаются — расслабился. Но когда он оборачивается, Нерданэль с усилием остается стоять на месте: в глазах мужа такая ярость, что её сложно облечь в слово и форму.       Дрожь пробегает по телу. Страх? (И Нерданэль сама пугается этой мысли.) Нет, предвкушение, тайное знание, что последней искре их любви еще суждено вырасти до пожара.       Она выдерживает взгляд, ставит своё пламя против его, и тогда Феанор, стремительно сократив расстояние между ними, прижимает её к себе и целует так страстно и так зло, что под зажмуренными веками вспыхивают звездочки.       Это всё — невысказанное, удержанное, накопленное за их ссоры. Один промолчал, вторая сдержалась, и оба выстроили каменные плотины. Но сейчас прорывает.       Целуются до боли в деснах. Нерданэль тянет вниз темные пряди, чувствуя, как несколько волосков остаются паутинкой между пальцев. Феанор прикусывает ее губу до крови, и от этого по телу опять пробегает сладкая дрожь.       Они оба дрожат, как пьяницы, припавшие после долгого воздержания к вину. Дыхание сбивается. Белая легкая туника трещит на груди под сильными пальцами Феанора, а Нерданэль тянет ворот его рубашки. Пуговицы сыпятся на пол с дробным стуком.       Он бросает её на постель, тяжело дыша. Она ловит взгляд его затуманенных желанием глаз. Они — самые драгоценные самоцветы её жизни — всё ещё горят яростью.       Переворачивает её на живот небрежно, как котенка, и Нерданэль прогибается в пояснице, закрывая глаза. Прохладная простынь у щеки не спасает от жара, пробивающего насквозь при первом сильном движении. Желание отходит на второй план — огонь встречается с огнем.       И с протяжным стоном приходит такая простая и желанная догадка: подчиниться. Пусть её пламя стелется по земле, а его рвется ввысь. Она устала противостоять, переубеждать, сдерживать. Она не хочет больше воевать.       В то же мгновение обмякшее податливое тело пронзает наслаждение. Ещё и ещё… Нерданэль крепче жмурится, когда Феанор падает сверху, вжимая её в кровать. Такое блаженное единение. Такая желанная тишина его духа.       Слезы льются сами. Она шмыгает носом, как маленькая вэн, и крепче переплетает свои и его пальцы. Феанор отстраняется (и сразу становится холодно), садится рядом. Сгребает её в охапку, прижимая к себе. Нерданэль прячет лицо у него на плече, глубоко вдыхая удивительную и такую пленительную для неё смесь: запах мастерской, огня, их близости.       Он вытирает слезы ладонью, потом бережно поднимает её лицо за подбородок. Нерданэль всматривается в его лицо, перечеркнутое серебристыми тенями, и молчит. Глаза говорят больше. Тело говорит больше.       Он смотрит. Из глубины пробивается полузабытая нежность. С ней возвращаются свет и спокойствие. Нерданэль улыбается: он тоже устал бороться с её нравом. И такое горячее объяснение ему куда больше по вкусу, чем бесконечные ссоры.       Она падает на спину, смеясь. Протягивает руки, чувствуя, что теперь его пламя горит ровно и просит ласки, просит любви.       — Иди ко мне…       Поцелуй в губы нежный, растапливающий последний лед в сердце, сжигающий сомнения. Их много, таких легких, как касание ветерка, поцелуев. Феанор покрывает ими всё её лицо, волны рыжих волос, влажную от слез и пота шею.       Долго ласкает округлую грудь. Для него она совершенна: жена и мать. Единое целое с ним сейчас. И всегда. Приподнимается, оглядывая всё её тело (кто может сказать, что она несовершенство?!). Скользит ладонью, едва касаясь мягкого живота, к рыжим завиткам на лобке.       Нерданэль тихо смеется и прикусывает губу, подаваясь к нему бедрами. Чуть разводит колени, а сама смотрит лукаво. Она влажная, жаркая, но крепче её вкуса на языке пьянит ощущение всепоглощающего принятия.       Феанор ласкает её долго, чувствуя тело, как свое. Она то смеется, то просит, то недовольно путает его волосы. И любит. Бесконечно.       Из искры раздувается новый огонь. И в час Смешения света он горит ровно в бьющихся в унисон сердцах. И оба они, счастливые, утомленные, влюбленные, надеются, что так и будет впредь.       Ведь надежда угасает самой последней.