Гравюра безумия твоего

      Идеальная, почти невесомая чёрная линия туши завершила переплетение ветвей клёна. Неделя, потраченная на детальную проработку листвы, не прошла даром: даже на простом наброске весенний лес вышел живым. Будто ещё чуть-чуть — и подует майский ветерок, вестник жаркого лета.       По крайней мере, Кокичи хотел надеяться, что так думает не он один. Хорошенько потянувшись, молодой художник отложил кисть и взглянул на холст тонкой бумаги перед собой на столе. Конечно, ему предстоит ещё немало работы, однако результат оправдает все ожидания. Чьи именно — не так важно, Оме не требовалась похвала за свои труды. Не от людей, с которыми тот даже видится редко.       Две кроткие служанки, отосланные из главного дома давным-давно за мизерные проступки, поднялись со своих мест и поклонились в ожидании указаний. Впрочем, не то чтобы они сильно менялись день ото дня:       — Всё как обычно, тщательно промыть кисти и тушечницу. Набросок не трогать, пусть высохнет самостоятельно. И зажгите те розовые благовония, щедро подаренные моей милой сестрой, — при воспоминаниях о старшей дочери их семьи, Кокичи чуть сморщился. Единственное, что было хорошего в успешном браке Хиёко — её склочный характер теперь терпел кто-то другой.       — Будет исполнено, господин, — спрятав огрубевшие из-за бесконечного оттирания красок от хаори хозяина руки в рукава, одна из служанок вновь поклонилась, после чего принялась за работу. Честно говоря, парень всегда чувствовал себя неловко, командуя ровесниками или кем-то старше него. Хотя бы потому что почти все в поместье были выше единственного сына клана Ома ростом.       Тем временем другая, более опытная и, по сути, единственная служанка, заботящаяся о позабытом отпрыске по своей воле, подняла голову:       — Юный мастер желает отойти ко сну? Я приготовлю ваше спальное место и одежду для сна, — правый здоровый глаз смотрел на худощавую фигуру с искренней преданностью, когда левый был аккуратно скрыт необычно-светлыми волосами.       — Я же просил не называть меня… Впрочем, неважно, — лишь вздохнул Кокичи и буквально отдал себя в руки доброй и непритязательной женщины, сосланной куда подальше из-за шрама на лице. Тоджо-сан, — он всегда старался запоминать имена людей, с которыми взаимодействует, — была прекрасной работницей, слуги частенько судачили о ней. Но однажды в основном доме случился какой-то неприятный случай, и вот Кируми здесь, вынуждена угождать «разочарованию семьи». После окончательного переезда в небольшой гостевой домик, ставший мастерской, немногочисленные служанки даже не помогали молодому господину переодеваться, теперь же всё иначе. Было непривычно и стыдно раз за разом позволять взрослой женщине давать натягивать на себя кимоно с хаори… Пришлось смириться.       Сегодняшний вечер не был исключением: уверенными действиями Тоджо аки тайфун превратила кучу разбросанных и смятых рисунков тушью в приличное место с расстеленным белоснежным футоном. Кокичи же тем временем распустил беспорядочный пучок и несколько раз прошëл деревянным гребнем по волосам. Тёмные и вьющиеся, как закруглённый мазок тушью. М-да, будь он повыше и повнушительнее — наверняка бы отец давно нашёл ему жену… Или обращал бы внимание на единственного сына.       Ха, размечтался… Будто кому-то вообще нужен почти восемнадцатилетний художник-гравёр укиё-э, рисующий природу да птичек. Особенно когда есть новый, ещё неизведанный европейский мир искусства…       — Юный мастер, не могу не отметить, что сегодня вы пропустили ужин. Не желаете отведать лёгкий мисо-суп перед сном? — прервала его поток не особо позитивных мыслей Кируми, пока переодевала своего господина в незамысловатое светлое кимоно с синим орнаментом. Довольно дешёвая (для их семьи, естественно) ткань ощущалась грубовато, но Ома никогда не был привередой. Отдали донашивать старую одежду сестёр, чтобы не тратить лишние деньги — и ладно. Всё равно красивым тряпкам не место в творческой мастерской.       Парень в ответ мотнул головой, зевая после тяжёлого дня. Морально тяжёлого, физически он как сидел безвылазно вдали от всех, так и продолжил. Верно, несмотря на известие о прибытии второй не менее «обожаемой» сестры с мужем в родительский дом. Даже пальцем не пошевелил, ведь если Хиёко постоянно задиралась и портила наброски младшего брата из вредности, то Химико просто было абсолютно плевать. Какое совпадение, что они в этом похожи.       Правда, само присутствие родственницы и отдалённый шум счастливого застолья всё равно действовали на нервы.       «Ну, спасибо богам, что приехала хотя бы не Хиёко-чан, иначе бы снова пришлось объяснять матушке, что я не рисую эти проклятые сюнга…» — тело буквально утонуло в мягчайшем матрасе, а лёгкое хлопковое одеяло приятно согревало. Кокичи действительно устал, как от жизни, так и от безвылазной работы. Ведь тот даже оттиски вырезал самостоятельно, не забывая каждую маленькую деталь. Такая кропотливая проработка требовала аккуратности, времени и полной концентрации. Сегодня, вон, поесть не удосужился, слишком погрузившись в сотворённый собственной рукой и кистью мир. Там всё было проще, было красивее. И, главное, не мучило слепыми надеждами, что когда-нибудь это старомодное увлечение воспримут всерьёз.       Сознание довольно быстро уступило место воздушным, лёгким грёзам, наподобие гравюр, нарисованных Омой. Ему почему-то часто снились воспоминания из детства, когда отец ещё надеялся воспитать достойного наследника, а сад поместья утопал в белых цветках вишни. Спустя несколько лет эта красота была запечатлена на довольно большом холсте, но тогда всё, о чём мог думать юный господин — уроки, еле слышимый сладкий запах и об одном маленьком секрете.       «Химицу» впервые представился именно так, пролезая под руку старшей сестры-служанки. Кроме третьего, младшего сына хозяина, вокруг детей не наблюдалось, и для многих появление мальчишки-ровесника стало обсуждаемой новостью. И, как полагается многим детям простолюдинов, тот везде совал свой любопытный нос, пока… Не наткнулся на десятилетнего Ому Кокичи собственной персоной. Чтение заумных трактатов было прервано весёлым босяком, не побоявшимся подойти первым. Потом, помнится, Саихара Ибуки-сан долго стояла на коленях, вымаливая прощение у юного господина за неподобающее поведение, однако тот даже не думал злиться.       На самом деле нарушителя спокойствия в сером кимоно и без хоть какой-либо обуви звали Шуичи. Он был выше и явно счастливее сына дворянина, ведь тайком прятался среди листвы деревьев от взрослых и приносил непонятно откуда пучки-букеты цветов. А ещё почему-то обожал своего нового тайного (отец бы точно не одобрил такую связь!) друга, буквально лип, оставляя на дорогой ткани следы грязи. Будто не было никого важнее на свете, чем они друг у друга. Будто разница в сословиях отошла на второй план.       Если бы у Омы спросили, какой момент в жизни тот считает самым счастливым, то он, наверное, в первую очередь бы вспомнил весну семилетней давности. Саихара Шуичи внезапно появился в середине марта и показал, что такое настоящая дружба, без прикрас и скрытых мотивов. Яркий лучик света в беспробудной серости учёбы и отстранённости семьи. Даже приближавшееся жаркое лето заиграло новыми красками благодаря воодушевлённым рассказам о том, что творится за оградой поместья. Кокичи тогда ещё почти не выпускали из дома, ссылаясь на возраст и безопасность…       Правда, однажды всё закончилось также резко, как и началось.       Единственное, что молодой художник знал к нынешнему времени: мать Ибуки и Шуичи заболела страшной лихорадкой и, дабы не заразить всех вокруг, их маленькую семью выгнали и отослали куда подальше. Ничего более. Простой, в то же время горько-реалистичный конец никому не нужных слуг. Найти же во всей стране среди полчища крестьян одного-единственного — задача, близкая к невозможной. Вдобавок, из-за беспорядков вокруг гибли сотни обычных людей, не факт, что чета Саихара вообще жива сейчас…       Защекотавший в ноздрях смутно-знакомый металлический запах придал сновидению большей мрачности. Ома никогда не признается в этом, но на деле тот находил некоторую эстетическую красоту и в смерти. Застывший ужас на лицах людей, полосы шрамов на окоченевших руках воинов и, конечно же, алые, хаотичные брызги крови… Казни особо провинившихся слуг и подчинённых не были чем-то необычным или пугающим для него. В отличие от брезгливых сестёр, Кокичи, как будущему мужчине, следовало относиться к подобному с безразличием. По крайней мере, отец любил это повторять, когда обращал внимание на младшего сына. А он привык не приносить проблем своим непослушанием.       Поэтому среди безобидных и мечтательных пейзажей за авторством юного господина мелькали изображения различных битв, взятых из головы. Оборона замка, сражение с мифическим чудищем, поединок самураев — что угодно воплощалось тушью и несколькими мазками кисти. Таким образом Ома старался выразить свою злость на родных, чтобы позже со смиренным видом жевать безвкусный рис за столом со всей семьёй. Ведь, наблюдая за тёплыми взаимоотношениями между родителями и сёстрами, он еле сдерживался от произношения одного-единственного вопроса…       «Почему вам так безразличен ваш сын, сидящий прямо напротив вас, отец и матушка?»       Тёплое, жгучее чувство обиды вспыхнуло в районе горла, оставляя после себя спутанный комок досады. Неужели Кокичи недостоин большего? Хотя бы крохи внимания и понимания? Так сложно попробовать нормально поговорить без упрёков?..       В ответ несправедливость с завистью прошлись от ключицы до линии подбородка, дабы показать собственную силу. Или же… Это что-то другое? Резкий укол боли в районе шеи заставил выйти из зыбкой дрёмы и наконец открыть глаза.       Правда, Кокичи точно не ожидал увидеть что-то кроме тёмного дощатого потолка. Точнее, кого-то. Тяжело дышащего и почему-то раздетым полностью по пояс. Вдобавок подтянутого и с несколькими длинными шрамами, как у матёрого воина.       Какого, собственно говоря, демона здесь происходит?!..       Неизвестный молодой мужчина, сидящий на нём, кстати, заприметил чужое пробуждение и поспешил чуть приподняться:       — Ах, я тебя разбудил? Прости-прости, не сумел удержаться, и… — и, собственно, что конкретно было страшно спрашивать. Незнакомец тем временем нежно улыбнулся, проведя большим пальцем по щеке художника: — В конце концов… Мы так давно не виделись, Ома-кун…       Это знакомое «Ома-кун» заставило Кокичи получше разглядеть неожиданного гостя, благо, оставленный гореть в углу бумажный фонарь тускло освещал всё вокруг. Серая, явно дешёвая ткань кимоно без узоров, тёмные волосы с выбивающейся прядкой, пожирающий без остатка взгляд… Внешность указывала на одну-единственную личность, которую Ома успел уже похоронить несколько раз…       — Саихара?.. — заветная фамилия шипела на языке, словно коварная змея. И, судя по тому, как резко и ловко приподнявшегося парня пригвоздили к матрасу — её носитель недалеко ушёл от пресмыкающегося в характере…       — Ты помнишь, помнишь! Помнишь меня! Именно меня! Ты… Я сейчас готов проткнуть себя мечом от счастья прямо здесь!.. — будто в бреду, Шуичи вцепился в щуплые плечи старого друга и начал лихорадочно шептать что-то совсем бессвязное. Вдруг тот несколько раз моргнул и ослабил хватку с шумным выдохом. — Ха-а-а… Прости, правда, я думал, что буду сдержаннее, любимый… Вот что бывает, когда оставляешь своего мужа на семь лет!       Стоп. Любимый, муж… Это ещё что за ерунда? Конечно, Саихара действительно был странноватым со всей своей тактильностью, но мужеложством там и не пахло! Не то чтобы Кокичи был против подобных отношений, ему, собственно, глубоко плевать, просто… Разве его не должна была назвать мужем какая-нибудь девушка, подобранная отцом на роль будущей жены?..       Видимо, сомнение отразилось на лице прямолинейного Омы слишком ярко. Иначе и не объяснить, почему Шуичи, усмехнувшись, с лёгкостью отбросил сползшее одеяло и нетерпеливо залез под складки узорчатого кимоно. Длинные пальцы огладили гладкую кожу груди и ключицы, после чего поползли уже в сторону узлов пояса.       — Да, ты наверняка не знаешь… Что ж, самое время! — несмотря на вкрадчивый тон искусителя, действия Саихары не блистали элегантностью: крепкие и надёжные завязки, сделанные Кируми, никак не поддавались. Сам же Ома, наблюдая за сей странной картиной, не мог решить, как правильнее среагировать. И новый гость поместья явно не помогал определиться: — Я заметил тебя раньше, за пару дней до нашей встречи, и бесповоротно влюбился с первого взгляда. Тогда мне казалось, что мне просто интересно подоставать юного господина, однако… — под конец он вновь перешёл на шёпот: — Теперь я думаю, что это была судьба. Я страдал, ползал в грязи как собака и поднимался раз за разом с мыслью, что где-то там Ома-кун помнит и ждёт меня… И поэтому позаботился о том, чтобы нам никто не помешал, в том числе твоя проклятая семейка…       Кокичи поглядел по сторонам. Воцарившаяся в ночи тишина, приоткрытая бумажная ширма с пятнами чего-то тёмного снаружи, валяющаяся на полу катана в ножнах, испачканное брызгами серое кимоно и, наконец, знакомый запах, напоминающий металл. Как минимум неожиданно нарисовавшийся «любовник», сорвавший пояс и лезущий под одежду с поцелуями, зарубил часть охраны поместья, а как максимум…       Ох, святая Аматэрасу-о-миками и Будда…       — Ты… Убил их всех? — озвучил свою страшную догадку художник и вздрогнул, когда губы виновного с жадностью прихватили кожу в районе изгиба шеи, оставляя видный след. Странный, необъяснимый водоворот эмоций прошёлся по всему телу не хуже стихийного бедствия.       — Оставил лишь одну служанку в живых, я её хорошо помню… Она даже умыла мне лицо, прежде чем пустила сюда… — Шуичи тихо усмехнулся и соприкоснулся своим лбом с чужим. — Тоджо выше этих паршивых свиней. Впрочем, ты всегда будешь лучше всех в моих глазах, любимый, — и любое дальнейшее возмущение Саихара решил заткнуть чувственным поцелуем, вызывая неопределённое мычание со стороны Кокичи.       Честно говоря, Ома никогда не думал, что будет целоваться с мужчиной. Ладно, поправка: с убийцей своей семьи. Его понятия о романтике довольно скудны и старомодны, ведь никто не вызывал и толики того интереса, который разжигал старый друг своим каждым появлением. Как жаль, что это осталось в прошло… Ах, точно. Вернулось, да ещё и в трёхкратном размере с катаной наперевес.       Как бы он ненавидел свою семью… Это всё равно ощущалось неправильно! Невероятное упрямство, касания там, где и служанки бы постеснялись… Кокичи с большим трудом разорвал один поцелуй и тотчас был втянут в другой, пока нетерпеливый гость откровенно хозяйничал под нижними одеждами. Странная смесь противоречий лишь сгущалась, подобно засыхающей туши.       Наконец, Шуичи прекратил напирать на такие желанные им губы и приподнялся на руках, тяжело дыша. Любой другой назвал бы непонятно откуда возникшего парня сумасшедшим, никак не супругом, но он об этом даже не подозревал. Или замалчивал правду. Любой из вариантов объяснил бы потеряно-счастливое лицо убийцы, который вместо действий почему-то продолжал пялиться на своего бывшего господина.       Спустя минуту молчаливых гляделок, Кокичи не выдержал первым:       — И чего остановился-то… Смелости не хватит? — слова должны были прозвучать скорее как издёвка, но… Отведя взгляд, Ома вдруг понял, что их можно расценить и как нетерпеливый призыв продолжить, не постесняться совратить любимого дворянина окончательно. И тогда… Он, честно, понятия не имел, что же «тогда» происходит между двумя мужчинами и не горел желанием узнать. В конце концов, Шуичи достаточно умён, чтобы не заходить за рамки?..       Впрочем, у Саихары как всегда было собственное мнение, которое никому бы не позволил оспаривать.       — Неужели ты действительно сильно ждал моего появления, милый? Не может не радовать, — естественно, он расценил всё по-своему, после чего бесцеремонно стянул последнюю ткань, скрывавшую явно не менее желаемые места. — Поверь, я слишком много представлял это в голове, чтобы сейчас отступить! И ты, видимо, недалеко от меня ушёл… — с шипением бесстыдных признаний на языке, пальцы Шуичи аккуратно провели по длине отвердевшего члена, заставив Ому поперхнуться воздухом.       Стоп… Нет, не может же… Ему действительно нравиться всё это? Саихара, по его словам, убил около полусотни человек в поместье, включая семью Ома в неполном составе, так почему…       — Не сдерживайся, прошу. Мой муж достоин признания и любви, а не презрения от грязных отродий шлюх, — грубость выражения не вязалась с происходящим: Кокичи чувствовал, как медленно плавится от невообразимого количества внимания. Ведь, казалось бы, умерший старый друг пришёл к нему, порубил всех вокруг ради него, продолжал любить исключительно его… Да даже сейчас вместо того, чтобы убегать с места преступления, тот полностью зациклился на нём.       Ома должен испытывать страх перед ненормальным, решившим, что у них есть какие-то романтические отношения. Должен, но всё равно вместо просьб остановиться шепчет, прикрывшись рукой:       — Какой стыд… — и рвано выдыхает, пока позволяет чужим пальцам лезть, куда вздумается. В том числе, когда художник слышит шорох в складках одежды и резко усилившийся запах розы. Вдобавок, Шуичи закинул одну его ногу на плечо и зачем-то огладил всю промежность своего «мужа» с чем-то влажным на ладони. — Чего…       — Эфирное масло. Украл где-то месяца три назад в борделе, где спрашивал насчёт секса между мужчинами, — прямолинейно заявил Саихара и пристроился поближе. — Они обещали, что с ним будет не так больно в первый раз… Давай-ка проверим на практике?       Честно говоря, молодой дворянин и возмутиться подобными приключениями не успел, как вдруг один толчок чуть не рассёк его бедную душу напополам. Обжигающее тепло внутри принесло сразу две вспышки: конечно же, нестерпимой боли и, внезапно, мимолётного удовольствия. Кокичи не мог не выругнуться после таких-то ощущений:       — Ты, блять, явно что-то не то услышал, больно же пиздец!.. — обычно за столь громкое сквернословие его бы наказали, но сейчас даже все боги мира не утихомирили бы парня. Пальцы буквально вцепились в ткань футона, окончательно комкая простыни, пока жаркое нечто и не думало выходить из тела.       — Да, мне тоже… Однако… Хах… Мы наконец-то вместе, мы единое целое, Ома-кун, мой муж, моя любовь, моя надежда… — Шуичи, к сожалению, не особо помогал ситуации, ведь вновь начал шептать полную околесицу, тяжело дыша и улыбаясь. Он наклонился, чтобы оставить смазанный поцелуй на губах любимого, после чего начал медленно толкаться. Снова и снова, вперёд и назад… До тех пор, пока боль не отступит и не сменится на приятную негу удовольствия.       Хоть Ома и был полным профаном в делах сердечных, совсем ничего он знать просто не мог. Рано или поздно он должен был обзавестись наследником с женой, которую выберет отец… А отца наверняка бы хватил сердечный удар, увидь он развернувшуюся картину в мастерской: его единственный сын активно совокуплялся с другим мужчиной, разводя ноги шире. И, что, пожалуй, было бы самым ужасным признанием для главы рода…       Ему не было противно, как раз наоборот. С каждым новым толчком здравый смысл уступал бешеной, почти животной страсти, предназначенной лишь одному человеку на этой земле.       У Кокичи совершенно вылетело из головы, когда между ними стало липко, почему он крепко обнимал убийцу своей семьи и зачем не отпускал даже после ощущения ещё менее неприятной вязкости в районе промежности. Саихара точно бормотал свою очередную слащавую бредятину про любовь. А тем временем их тела окружал сладкий запах эфирного масла вперемешку с кровью и потом, будто описывая эту странную, невероятную связь между двумя одинокими людьми.       И Ома соврал бы, если бы отрицал, что тогда ему не пришла почему-то глупая идея зарисовать сие сплетение любви, кровавого безумия и одержимости.

***

      — И таким образом, после страшной трагедии Ома-сан переехал в Испанию, где вдохновился европейским видением искусства конца девятнадцатого века, тем самым избежав милитаризации родной страны. В нашем музее представлена лишь часть работ за его авторством, а также несколько писем, адресованные некой Тоджо Кируми-сан. Многие историки поначалу думали, что она являлась любовницей младшего сына клана Ома, однако…       Он зевнул, активно игнорируя косые взгляды своих одноклассников. Монотонная речь экскурсовода повторяла то, что лично ему было известно чуть ли не с рождения. В конце концов, хитрые родители назвали единственного сына в честь далёкого и знаменитого родственника.       Конечно, сейчас Омы отнюдь не столь богаты, как дворяне в девятнадцатом веке. Простая семья чуть выше среднего класса, взявшая древнюю фамилию после войны. Сам Кокичи же вдобавок, судя по немногим автопортретам, родился довольно похожим на знаменитого художника внешне. И рисовать неплохо умел. Правда, в отличие от родственников, старшеклассник не планировал вновь делать их фамилию знаменитой уже в двадцать первом столетии.       Он ещё раз глянул на своих одноклассников, с которыми приехал в глупый подземный музей в не менее глупой Осаке. Думал, что сможет как-нибудь откосить от экскурсии, но их сенсея не переубедить. И теперь приходится терпеть чужие взгляды, просто блеск.       Впрочем, кто мешает ненадолго отойти? Ома был здесь раз десять, если не больше, поэтому с лёгкостью найдёт дорогу к выходу. Натянув капюшон чёрной простой толстовки на всякий случай, дальний родственник знаменитого художника лениво отправился мимо наследия того самого Омы Кокичи. Гравюры пейзажей, сада с сакурой, потом резко кровавая битва двух самураев, далее улочки Испании чистой тушью… И, наконец, собственный чёрно-белый портрет. С холста на остальных смотрел серьёзный мужчина с изящными чертами лица, почти чёрным, холодным взглядом и в простой, кристально-белой рубашке с парой пятен на коротких рукавах. Интересно, как же он пережил бойню в собственном доме вместе с одной-единственной служанкой?..       Пространные размышления нынешнего, обычного Омы Кокичи прервало внезапное появление довольно громкой парочки. Точнее, поначалу он думал, что они — пара, но парень в кепке, чуть ли не силком притащивший за руку девушку с разноцветными прядями, развеял все сомнения:       — Ну, смотри! Теперь не будешь говорить, что младший брат напиздел! Только посмотри на него!.. — тот с каким-то излишним восхищением указывал пальцем на портрет художника. У Кокичи в голове возникло невольное сравнение с фанатом айдола, который чуть ли не ссытся от радости во время концерта любимого исполнителя.       Тем временем девушка, больше походившая на бомбу японского стритвира, поглядела на картину, потом на брата. Снова на картину и снова на брата.       — Что-то Ибуки не совсем понимает… Как можно любить человека, умершего давным-давно?       — Да ты всё время ничего не понимаешь! Ты спросила про мой типаж, ну я тебе показываю мой типаж, блин… — ах, так тут семейная драма с жёстким фанатом в подарок. Миленько. Ну, если забыть об испанском стыде за того, кто настолько рьяно выражает свою, прости боже, любовь…       Об испанском стыде, вот он юморист. Кокичи еле слышно усмехнулся дурацкому совпадению.       — Ома-кун, нам не следует отходить далеко от учителя, — рядом буквально из ниоткуда возникла Кируми, одноклассница и единственная подруга невысокого парня. Несмотря на комичное совпадение, Тоджо действительно оказалась хорошим человеком, который всегда поддерживал даже самые странные начинания художника. — А ещё тут шумно… Пойдём.       Ну, тут просто нельзя не согласиться. Ома кивнул и уже собирался направиться в сторону ушедшего класса… Как вдруг его резко взяли за руку и грубо повернули к себе. Нарушителем спокойствия оказался, вот так неожиданность, тот самый крикливый фанат. И по-хорошему, стоило бы дать подзатыльник наглецу, однако от тихого тона парня почему-то расхотелось кого-либо бить:       — Я знаю, это пиздец как невежливо, но… Как тебя зовут? — серо-золотой взгляд буквально поглощал своей глубиной, будто ничего больше не имело значения. С чего это так… Будоражит?       — Ома Кокичи… — только и смог вымолвить он, поглощённый непонятным чувством, заставлявший сердце странно сжиматься.       Незнакомец усмехнулся, после чего игриво поднёс его руку к себе и оставил поцелуй на тыльной стороне ладони.       — Значит, это точно судьба… Я Саихара. Саихара Шуичи. И ты, чёрт возьми, представить не можешь, как я ждал встречи с кем-то вроде тебя.       Впервые за всю жизнь покраснев от смущения, а не стыда, Кокичи судорожно сглотнул. Матерь божья… Кто этот парень?..