отброс

— ольга уделала обоих шепсов! до ебанутого радостный крик разносится по помещению эхом и отдельно вторит голосам в сашиной голове. шепс недовольно поджимает губы, не замечая, как пальцы затянутой за спину руки неосознанно собираются в кулак. «пошёл-нахуй-пошёл-нахуй-пошёл-нахуй» он скандирует это так громко, что стоящий рядом олег, перманентно настроенный на волну брата, чуть ли не отшатывается. но молчит сейчас так же, как будет молчать и дома — в тряпочку, закрывшись от всего мира шторкой отросших волос. олег в сашины отношения с артёмом не лезет — это панихида по двоим, опарыши на которых никогда даже не обернутся в сторону другого, но с удовольствием посидят на одном дерьме после окукливания. за время съёмки готзала саша впервые понял, что значит «дышать квадратом». не успокаивало это, конечно, нихрена, но лучше так, чем вдыхать маточные выделения ольги, — ничем другим пластмассовая кукла привлечь краснова не могла. шепс, наблюдая за этим нелепым водевилем, внезапно вспомнил, как какая-то голливудская актрисулька продавала свечи с запахом собственной вагины — любовной ведьме явно стоит взять пример. саша бы даже купил себе, чтобы зажигать в самые хорошие дни и больно биться об землю, падая с красивых небес в грязный реализм. шепс правда пытался абстрагироваться, забить и просто наблюдать за тем, как липкие щупальца якубович крошат остатки самосознания вампира. по большей части счастливо протоптался саша собственной персоной. но ёбаный своенравный краснов путает все карты — опять заявляет, что шепс теряется, устаёт и не в кондиции. саша считает, что все в помещении даже в подмётки ему не годятся. ещё саша чертовски злопамятный и обожает сносить экскаватором чужие розовые фантазии — это хороший плацдарм для нового целлюлозно-бумажного комбината, который в головах гудит только непрекращающимся «сашей» и ужасно засирает местное здравомыслие. — так кто же сильнее: я или брат? дифирамбы накаченной ботоксом дурёхи мёдом льются в уши. медиуму в этой приторно-сладкой вязкой жиже вкатывает лишь ложка дёгтя — недовольный и ревнивый взгляд сбоку. но этого недостаточно. он хочет ебаться с отбросом. — что-то не так, саш? краснов противно лыбится, выставляя наружу свои огромные лошадиные зубы. такие бы затачивать наждачкой да перемалывать ими кости как в мясорубке. для первой партии саша даже пожертвовал бы своей левой рукой: правой будет ловчее надрачивать на давящегося сухожилиями артёма. — а ты не ахуел ли? — вопрос риторический. если бы краснов до сих пор не ахуел, то болтать с ним было бы не о чем. — сам слышишь, что несёшь? «встревожил во второй раз»? «устал»? саша без одной буквы алкоголик. ещё парочку, конечно, тоже придётся заменить, но в нынешнем обществе бутылку водки в четыре утра объяснить легче, чем открытые таблицы и формульные расчёты. саша считает, что он не устал, потому что усталость — оценка состояния, а он своё не оценивает, чтобы не прослыть усталым. уроборос в своей основе, нилфан во всей красоте — саша добил сотню процентов, ему стоило бы залить это в тикток. — со слухом у меня получше твоего, — краснов хмыкает в голос, а следующее произносит максимально членораздельно, словно пытается вбить очевидный постулат в голову пиздюка-недоростка. — ты не просто устал, саш, ты заебался в край. разваливаешься на ходу и пытаешься внешним лоском прикрыть то, что вот здесь, — чужой палец больно тыкает в грудь, попадая прямо между рёбер, — зияет пустота. пустоте не нравится, что в неё тыкают. она тыкает в ответ голосом саши. — цензурьтесь, артемий, и прекратите нести хуйню. шепс даже не знает, действительно ли у стоящего перед ним артёма есть полная форма имени. но «артемий» ему нравится больше — практически созвучно с «долбоебом». — и при этом ты боишься. боишься, что все поймут, увидят, что глубоко на дне пропасти сидит обыкновенный изголодавшийся по чужому теплу ребёнок, а никак не великий и ужасный александр шепс. саша бесится. бесится, что краснов болтает и не желает затыкаться, что его банальные слова отдаются где-то внутри беспокойной звонкой трелью, которая резко обрывается, стоит только бездне потянуться к надоедливому источнику звука. пустота — это не отсутствие; пустота — это необъятная лёгкость и абсолютная полноценность. она собирает тебя по кусочкам, бережно склеивает разломанные части между собой и с удовольствием жуёт, перемалывая в единое целое, из которого лепит тебя вновь — немного потрёпанного, в чужих слюнях, но здраво функционирующего. саше обмен мнениями надоел. упрямый вампирёныш просто приворожён — чужой — шлюховатой походкой да отливает в свете ламп белёсой слизью. краснову бы в зеркало глянуть, испугаться и вернуться под сашино ободранное крылышко, которое защищает только от манящего неба да безопасности. — заткнись и не позорься. шепс тянется к чужому затылку, а отросший ежик неприятно колет ладонь. саше нравится. они не целуются — сжимают друг друга до занывших пальцев, съехавших носов и выдавленных, словно гнойки, чувств; слизывают с чужих зубов собственную кровь да кусают за губы, тянут внутренние стороны щёк, пытаются зацепиться за дёсна; наедаются чужой плотью и запивают кровью, согласовывая это с только что переписанной специально под них библией. а вот отброс с ним не хочет. саша думает, что в конфронтации он выигрывает, — краснов неудобно зажат у стенки, в спину ему упирается металлическая балка, а хватка на шепсовском затылке медленно ослабляется. довольный саша широким мазком лижет щеку артёма, размазывая по ней вместе со слюной остатки крови и забившейся в пломбы еды. — вкусный. он шепчет на выдохе, его обволакивающий грудной тембр, по-змеиному заползающий в чужие уши, лишь чтобы выписывать на плоти буквы ядом, — самое приятное, что можно было услышать за весь случившийся диалог. а потом саше резко прилетает в живот. шепс отпрыгивает, сгибается и даже не пытается блокировать следующий удар — он оправдывает себя тем, что был не готов, словно бы знал, как это правильно делается. кулак болезненно гладит скулу, а стена — откинувшийся по инерции затылок. саша на стену не обижается, цепляется за неё короткими ногтями и скатывается вниз — у-ух! как в детстве по крутой горке. только тогда жизнь казалась приятнее, а будущее не светило грязью чужих ботинок возле лица, предпочитая изгвазданному реализму холодные белые звёзды. — дотронешься ещё раз — церемониться не стану, — краснов садится на корточки возле свалившегося медиума и угрожающе шипит, не забывая по-хозяйски ухмыляться. саша думает, что это приглашение. саша своим лбом резко стучит по чужому носу, а его губы неосознанно тянутся в ухмылку, стоит только по коридору разнестись вскрику. последующее «ублюдок» звучит настолько сексуально, что у шепса встаёт. он довольно поправляет штаны. саше хочется вскочить да начать прыгать вокруг краснова, устраивая своеобразный ритуальный обряд, — кровь шлюхи, голодная пустота и грязь под ногтями, скребущими сейчас паркет коридора, — интересно, какая пидорская хтонь из этого явится? она назовет сашу мамой, а краснова — папой, или наоборот? саша внезапно ржёт, представляя себя чьей-то женушкой. как говорится, шлюха — в постели, на кухне — королева, и что-то там ещё. артём же — натура оскорблённая да несколько подпорченная — вскакивает, шипит себе под сломанный нос про конченных шепсов — что, наверное, несколько неудобно, когда звук прерывается текущей потоком кровью — да, покачиваясь, начинает уёбывать. саше хватает здравомыслия не схватить его за штанину. саше не хватает здравомыслия не схватить его за руку, неудобно стиснув чужие пальцы в своих. артём оборачивается, чтобы взглянуть на стоящего на карачках шепса, который их пальцы своенравно скрещивает. краснов не исполняет обещанное только потому, что трогает его не шепс, а пустота, с которой ебанутый медиум играет в карты на раздевание, — той оголяться больше некуда, и она глотает сашу целиком. чтобы не расслаблялся.