Последняя нить

      В воскресенье днём в Рыбных рядах всегда шумно и многолюдно. Перед тем, как в них нырнуть, Шигео прячет замёрзшие пальцы в карманы. Пусть на улице пока не так уж и холодно, но ранее ему пришлось долго держаться за облупленный железный поручень, ветер дует с севера, а перчатки остались дома, в старой куртке. Шигео забыл их переложить, когда торопился надеть новую яркую куртку, может, немного даже похвастаться ей. Она красивая, красная, подчёркивает «спрятанный в его глазах огонь» и куплена только вчера. Шигео и самому кажется, что он выглядит в ней хорошо. Собственное отражение, обычно незаметное и сливающееся с окружением, теперь бросается в глаза, стоит рядом заблестеть мало-мальски глянцевой поверхности. Раньше он не замечал, что в городе их так много и что в городе может быть так много его.       Люди мельтешат перед носом, перекрывая друг друга, как нерестящийся лосось, и среди непредсказуемого, дёрганого потока непросто найти кого-то определённого, но Шигео пытается. Ходит, старается влиться в общий темп, высматривая в толпе знакомое лицо. И чувствует себя немного маленьким и потерявшимся, с инстинктивно зародившимся во рту единственным словом, готовым выскользнуть в любой момент.       За чужими незнакомыми головами и собственным пятном на стекле магазина мелькает знакомый профиль, и Шигео спешит к нему, неловко врезаясь в идущих поперёк ему людей.       — Мама!       Она оборачивается и подзывает Шигео к себе коротким жестом, прежде чем снова повернуться к продавцу и сказать ему что-то, указывая на прилавок. Шигео проходит мимо очереди, растянувшейся за ней, и останавливается позади, не найдя себе другого, более подходящего места.       — Привет. Посмотри, какой дешёвый тут тофу. Тебе надо?       — Я так не думаю, — бормочет Шигео, выглядывая из-за её плеча на простые белые упаковки, которые усатый мужчина проворно складывает ей в пакет.       Шигео таких раньше не видел, и на самом деле сейчас он понимает, что не может вспомнить, сколько стоит тофу в магазине рядом с домом, поэтому он не может сказать, действительно ли этот тофу дешёвый или нет, а потому решает вообще никак это не комментировать. Маме это и не нужно. Отсчитав деньги, она передаёт их продавцу, а он ей — увесистый пакет-майку. Шигео перехватывает его и отходит на шаг назад, пропуская маму вперёд, прокладывать путь в бушующем море людей так умело, словно она родилась, чтобы стать капитаном при негодном штурмане.       В этом маленьком магазинчике тоже достаточно плотно. Наверно, тофу тут и правда очень дешёвый. К сожалению, понимает Шигео, следуя за узкой прямой спиной на улицу, он забыл посмотреть ценник. Мама с лёгкостью выходит за двери и деловито оглядывается на ходу, выискивая что-то в старых вывесках и от руки написанных объявлениях, которые еле можно рассмотреть из-за постоянно загораживающих их людей.       — Сато-сан — соседка из шестого дома, помнишь её? — сказала, что тут сегодня будет распродажа остатков домашнего текстиля после летнего сезона, но я что-то не нахожу ничего подобного.       Она говорит на ходу, поворачиваясь к нему вполоборота, и часть слов, растворившихся в гомоне вокруг, Шигео считывает с её очерченных бледной помадой тонких губ. Он неопределённо ведёт свободным плечом. Он тоже не заметил по пути никаких распродаж летнего текстиля, хотя специально, конечно, не присматривался. Если бы он знал, что нужно, он был бы внимательнее, но вместо этого Шигео был занят поисками её самой в толпе людей, так похожих друг на друга, что слившихся в его глазах в единый гудящий организм, который сложно было разлепить на отдельные части.       Уделив должное внимание всем обозримым торговым лавкам, мама оборачивается на Шигео и останавливается, осматривая его с ног до головы с такой же долей пристальности, словно ожидает обнаружить нужный ей текстиль вываливающимся из его карманов. Люди огибают их, не сбавляя темп, как расходящаяся вокруг мелкой преграды вода.       — У тебя новая куртка, — заявляет она, и Шигео тут же кивает, демонстрируя свою полную осведомлённость в этом вопросе.       — Да, — подтверждает он твёрдо и уверенно, и не очень уверенно уточняет: — Красивая?       — Тебе очень идёт. Сам выбирал?       — Только цвет, — признаёт Шигео, перебирая пальцами тонкие лямки пакета.       — Я так и подумала, — вздыхает мама и идёт дальше, а Шигео спешит за ней. — Я хотела присмотреть тут ещё что-нибудь на ужин, но давай пока перекусим. Может, чуть позже что ещё откроется.       Когда мама прорезает людской поток так же просто, как нож разрезает масло, и уверенно выводит их на относительно свободную улицу, Шигео ощущает себя утопленником, которого опытный ныряльщик вытащил на берег за долгожданным глотком воздуха. Он прибавляет шаг, чтобы идти рядом, а не позади неё, и ищет взглядом знакомую зажатую между прачечной и цветочным магазином дверь. Мама ценит постоянство. Для встречи нечастых гостей у неё есть список проверенных рецептов, по воскресеньям она закупается примерно одинаковыми продуктами на неделю, сажает всё те же цветы, и она любила, когда по вечерам они смотрели одну передачу.       Небольшое семейное кафе на улице рядом с оживлённым рынком — их новое постоянство. Они берут по слоёному пирожному со сладкой бобовой пастой, зелёный чай для неё и ванильный молочный коктейль для него и усаживаются за свободный столик в отдалении. Шигео не знает, нравятся ли ей тихие углы или они отсаживаются специально, чтобы никто не услышал их разговор, пусть они никогда и не говорят ничего неприличного. Он ни разу не решился спросить.       — Как твои дела? — задаёт она первый привычный вопрос.       — Хорошо. Наставник говорит, что я хорошо справляюсь. И мне кажется, мы с Томе, она на ресепшене сидит, уже почти друзья.       — Нет проблем с проверяющими службами? Он не задерживает вам зарплату?       Когда Шигео только устроился в «Консультационное бюро», он, сказать по правде, не до конца понял, в чём именно заключается их деятельность, и не смог достойно ответить, когда мама поинтересовались этим вопросом в первую очередь. С тех пор она немного волнуется, что они занимаются чем-то незаконным, пусть Шигео и постарался впоследствии разрешить это недоразумение и заверить, что это просто бюро, которое «консультирует людей по самым разным вопросам, которые только могут волновать их душу». Наоборот, второй ответ её совсем не успокоил, так что Шигео теперь старается всегда упоминать лишь хорошие случаи на работе, а не такие, когда кто-то из клиентов обещает их засудить, проклясть или сжечь офис. Наставник говорит, что сложные клиенты и беспочвенные конфликты случаются в каждом роде деятельности и важно не принимать их близко к сердцу и не давать им сбить тебя с пути.       — Нет, всё в порядке, — искренне говорит Шигео. — А у вас как дела?       — Как обычно, — отвечает она, дожевав и отхлебнув тёплый чай. — У меня на работе редко что-то меняется, а у отца сейчас вроде как тоже спокойная полоса. Герань, которая начала вянуть, совсем зачахла, нужно будет купить потом новую на замену. Давай в следующий раз с тобой и сходим.       — О, да, хорошо, — сразу соглашается Шигео, хотя он вряд ли хороший советчик в этом вопросе, однако большие садовые магазины, широкие, пахнущие землёй и сыростью, нравятся ему куда больше Рыбных рядов.       Между ними зависает умиротворённая пауза, застрявшая в лёгкой мелодии, льющейся из динамиков над столом, обрывках чужих разговоров и ставшем отчётливым в недолгом молчании звоне посуды. Пирожные доедены, вокруг маленьких белых тарелок рассыпаны крошки, и мама аккуратно собирает их салфеткой. Шигео неосторожно всасывает остатки коктейля со дна с громким булькающим хлюпом и поспешно ставит стакан на стол. Это небольшая задержка перед очередным маминым вопросом, на котором её голос больше не дрожит, как раньше, но Шигео знает, что под ним прячется незажившая рана.       — Как Рицу?       Теперь она задаёт этот вопрос словно невзначай, мимоходом, опустив уплотнённые тушью ресницы и невозмутимо продолжая потягивать чай. Но Шигео помнит, как в первый раз она сломалась на нём, и эта тушь стекала по её щекам, как черные от сажи реки. Шигео тоже обнимал её и плакал, потому что он скучал по ней, он не видел её так долго и не думал, что когда-нибудь увидит вновь. Сейчас их встречи регулярнее и гораздо спокойнее, но тонкий налёт вины не отлипает от него до сих пор.       Его вина тут и правда есть, но Шигео так до конца и не разобрался, в чём именно она заключается. Какой из всех его шагов оказался неправильным?       Шигео принял чувства Рицу, а затем ответил на них. Не то чтобы это было сознательным решением. Рицу был таким робким и трогательным, а Шигео уже так сильно его любил, что отыскать в своих чувствах что-то новое и позволить этому вырасти и распуститься было нетрудно и тогда казалось правильным. Если они будут любить друг друга одинаково и каждый из них будет счастлив, разве можно было бы назвать это чем-то плохим? Рицу торопливо целовал его и вперемешку с признаниями шептал благодарности, обращённые не то к Шигео, не то к чему-то другому, не то просто безадресно и бездумно. От был так обрадован, и грудь Шигео раздувалась в ответ, так что это не могло быть чем-то неправильным.       Шигео никогда его не останавливал. Рицу мог быть крайне осторожен в один момент и совершенно безрассуден в другой, и Шигео знал это. Возможно, ему следовало бы взять на себя больше ответственности и пресекать попытки Рицу залезть ему под одежду, когда кто-то из родителей был дома, но это было так сложно. Рицу ластился к нему, как не знавший тепла бродячий кот, его глаза мутнели, дыхание обжигало, а руки делали с телом Шигео такие приятные вещи, что его очень не хотелось отталкивать. Наоборот, хотелось целовать и гладить его в ответ, чтобы ему было так же хорошо.       В тот вечер, когда Рицу задержался в ванной с ним вместо того, чтобы закинуть грязные носки и выйти, пока Шигео чистил зубы, отстраняться и выгонять его за дверь тоже не хотелось. Возможно, в таком случае Шигео стоило бы проследить, чтобы он хотя бы не забыл запереть дверь, но сосредоточенность на деталях никогда не была его сильной стороной, а сам Рицу, когда его щёки становились красными, а глаза — особенно блестящими, резко терял ряд своих основных навыков. Тогда Рицу сдёрнул его штаны вместе с трусами до колен, прижался к спине и, прислонившись губами к уху, приказал чистить зубы дальше, смотря в своё отражение в зеркале. Шигео, конечно, слабо закивал, потому что идея ему тоже очень понравилась. Когда папа распахнул незапертую дверь, даже Рицу не смог придумать достаточно веского оправдания тому, что они тут делают и почему он держит член Шигео в своей руке.       Застукал их именно папа, но к тому моменту, как они спустились вниз на судьбоносный разговор, он просто сидел, сжав челюсти и угрюмо смотрел на поверхность стола. Шигео на трясущихся ногах сел напротив него, и, если пропустить пару полузадушенных и незаконченных фраз, можно было сказать, что он застыл в том же безмолвном ступоре, что и папа. Кричали только мама и Рицу, пока Шигео в ужасе пытался прикинуться еще одним стулом и не выходить из этой роли больше никогда. Ни на них, ни на отца он старался не смотреть.       — Разве ребят в школе не хватает? Я понимаю, вы растёте, вам хочется попробовать разные вещи, о которых вы слышали или читали. Но вы не должны делать это друг с другом!       — Ты думаешь, дело только в сексе? Нам не нужны никакие «ребята из школы», мы любим друг друга!       — Ну не так же!       — Нет, именно так! И вы не можете просто взять и выключить наши чувства!       — Всему есть предел, Рицу! Есть границы, которые нельзя переходить, неужели ты не понимаешь?       — Ну, мы уже это сделали! Тебе придётся просто смириться.       — Мы всё исправим. Мы найдём специалиста, я уверена, есть кто-то, кто может помочь в таких случаях, и…       — Ты думаешь, моя любовь — это какая-то болезнь?       — Это не может так продолжаться, Рицу! Это пройдёт, нужно просто найти способ помочь вам, и всё снова будет в порядке.       — Ты себя слышишь? Какой ещё способ?       — Я не знаю! Кого-то из вас пока побудет у бабушки, чтобы вы пожили отдельно друг от друга, подумали о…       — Ты не посмеешь!       — Не посмею? Ты как разговариваешь? Так, мы ещё поговорим об этом. Шигео, иди собирать вещи.       — Ты не заберёшь его у меня! — сорвался на истошный и какой-то даже животный крик голос Рицу.       Вырванный из процесса окаменения Шигео вздрогнул, когда Рицу вскочил рядом с ним так резко, что его стул отлетел и упал позади. Зрачки словно отяжелели, и поднимать взгляд выше, скользя мимо мрачной статуи папы, было так же невероятно сложно, как отжиматься после летних каникул. Потребовалось сознательное усилие, чтобы разогнуть одеревеневшее тело ради маленького движения головы, шеи и глаз, и всё оно заскрипело, задрожало, будто готовое в любой момент сломаться. Шигео чувствовал себя заржавевшим под дождём роботом, и это было неплохим чувством, оно понравилось ему больше, чем быть виновником этого скандала, а не просто наблюдателем и невольным слушателем, каким он хотел бы притвориться.       Голос Рицу был полон ярости, но его губы дрожали. Дрожали руки и глаза мамы, покрасневшие и блестевшие по краям в выражении, которого Шигео в них ещё ни разу не видел. Дрожали пальцы в сжатом на столе кулаке папы. Наверно, дрожал и сам Шигео, а может, и весь дом завибрировал в нарастающем напряжении. Всё это — последствия его действий и его решений, принятых, потому что Рицу был милым, его чёлка привлекательно падала на правую сторону лица, и Шигео тянулся к нему так же, как он тянулся к Шигео. Это было обоюдно, и Шигео принимал в этом такое же активное участие, но губы слиплись, а челюсти замкнуло, и сказать что-то оказалось ещё более непосильной задачей, чем просто поднять голову. Он даже не знал, что ещё он мог сказать, кроме извинений, а Рицу говорил всё, кроме них. Он выглядел злым и взъерошенным, диким. Но совсем не раскаивающимся.       Шигео снова хотелось опустить взгляд, чтобы не смотреть на это, и притвориться зрителем, слушателем, роботом, кем угодно, но только не собой. Если бы это могло всё решить, он бы так и сделал, но, к сожалению, он был живым, грустным, испуганным и очень виноватым.       — Можно подумать, я забираю у тебя игрушку. Я думала, ты уже слишком взрослый для детских капризов.       — Я достаточно взрослый, чтобы самому решать, с кем я хочу быть, и мне не нужно ваше разрешение!       — Ну уж нет. Ты живёшь в нашем доме, ешь нашу еду, носишь одежду, которую мы купили. Я думаю, у меня достаточно оснований, чтобы не дать тебе спать с собственным братом!       На последних словах голос мамы стал высоким и хрупким, как покрытое трещинами стекло. Она вскочила вслед за Рицу, и, пусть их разделял обеденный стол, Шигео вдруг заметил, как очевидно Рицу уже возвышался над ней. Застывшие в её глазах слёзы только подчёркивали это, пока Рицу пылал от отравляющего гнева, который он выплёвывал с каждым словом, как брызги яда.       И то, и другое зрелище было для Шигео одинаково мучительно. Он больше не мог оторвать взгляд от катастрофы, разворачивающейся прямо на его глазах. Это он сделал. Он столкнул их в уродливом противостоянии, которого никогда не должно было случиться. Они были семьёй, цельной и поддерживающей друг друга, и теперь на глазах Шигео эти узы рвались с такой лёгкостью, словно это были старые нитки.       — В вашем доме? Отлично! Тогда я больше не буду жить в вашем доме! — выплюнул Рицу, и в его триумфе Шигео услышал их окончательный тихий треск.       На мгновение мама замерла, и в этот момент Шигео впервые заметил, что она уже не молода. Внутренняя сила, с которой она могла прижать его к земле одним строгим взглядом, вдруг опала с неё, как осенняя листва, обнажив тонкую напуганную женщину. Это зрелище напугало и его самого по причине, которую он так и не смог себе объяснить, просто было в этом что-то очень неправильное. Из её груди вырвался дрожащий вздох, и она оглянулась на Шигео, на папу и снова на Рицу, уходящего к лестнице рваными стремительными шагами.       — Куда ты пойдёшь? Даже не вздумай! Как ты… А ты что? Что ты сидишь?! Останови его! — закричала она, толкая папу в плечо.       Его казавшаяся недвижимой фигура качнулась и вернулась в то же положение, как случайно задетый тяжёлый шкаф. Он не посмотрел на ни неё, ни на Шигео, ни на Рицу, когда ответил:       — Пусть идёт. И возвращается только когда решит раскаяться за эту грязь, что он развёл в семье.       — Не вернусь! — проорал Рицу под топот ног, поднимаясь по лестнице.       Они замедлились на верхних ступеньках, пока не остановились совсем в неожиданной нерешительности. Мама кинулась к лестнице вслед за ним.       — Я никуда тебя не отпускаю!       — Пусть проваливает и подумает о том, что натворил! — прогремел голос отца сквозь её слабый влажный возглас.       Застывшие шаги загремели снова, спускаясь обратно, но, показавшись, Рицу проскочил мимо сдавленно выдохнувшей мамы и впился взглядом прямо в Шигео.       — Брат? Ты ведь идёшь со мной?       Прожектор внимания навёлся на Шигео, вытащив его из тени, в которой он прятался, насильно, неожиданно и резко, как рыбу, попавшуюся на крючок, из родной толщи воды. Это ещё одно близкое чувство, потому что Шигео казалось, что ему, как и рыбе, стало сложно дышать.       — Шигео, ты никуда не пойдёшь, — властно сказала мама, и налаженный механизм послушания без запинок вывел в голове новое правило, которому он теперь должен следовать.       Это был один из важнейших столпов, на котором держалась его личность, заложенный во времена, которых Шигео даже не помнил. Он словно всегда был в нём и чертил перед ним пути, а ещё точнее — границы, за которые Шигео не должен был заходить. Он не должен был есть снег, бегать сломя голову по магазину, съедать всю пачку печенья за раз, связываться с хулиганами из класса 1–3, прятать записки от учителей, пропускать школу и много других вещей, недозволенность которых он бесспорно принял. Иногда он, обливаясь нервным потом, мог не слушаться, но только тайно, надеясь, что родители никогда не узнают о его непослушании, но ещё ни разу он не ставил под сомнение их запреты открыто. Он не вступал с ними в конфронтацию, а потому под давящим взглядом мамы и мрачным присутствием папы за спиной губы сами начали складываться в привычное: «Хорошо», даже не задумываясь.       — Брат, пожалуйста, пойдём со мной, — перебил Рицу, подходя ближе и протягивая свою руку.       — Шигео остаётся дома. Мы обо всём поговорим, ладно? Мы разберёмся в этом вместе, — обнадёживающе сказала мама, выходя из-за спины Рицу.       Она даже улыбнулась, но эта улыбка показалась приклееной к её лицу вырезкой из журнала и совсем не успокаивала. Взгляд Шигео метался между ними, как затравленный зверёк. Они оба выглядели такими сломленными, хоть и старались не показывать этого, и это была его, Шигео, вина.       В какой-то момент он сделал неправильный выбор. Может быть, это произошло, когда Шигео взял Рицу за руку и сказал:       — Хорошо. Я пойду.       Весь этот сложный вечер мама держалась изо всех сил, но заплакала она именно тогда, когда Рицу потянул Шигео мимо неё к лестнице и Шигео послушно пошёл за ним. Пока он одевался и собирал вещи, которые первые попадались под руку, он слышал, как она плакала за дверью, и от этого он чувствовал себя ужасным, худшим сыном на свете. Папа что-то говорил ей, но за её плачем его слова сложно было разобрать. Возможно, он утешал её или проклинал их с Рицу и уверял, что без позора, который они принесли в семью, им будет лучше. Шигео устраивал любой из этих вариантов, в конце концов папа и мама всё равно останутся друг у друга.       Кто бы остался у Рицу, если бы Шигео не решился пойти с ним? Рицу всё равно ушёл бы совсем один, потому что Рицу бывал вспыльчивым и упрямым. Если бы Шигео выбрал не его, ему было бы плохо и больно одному, и некому было бы его утешить, потому что Рицу замкнутый и колючий и не любит показывать свои слабые стороны даже друзьям. Шигео не мог оставить его, потому что Шигео любит его, но если бы он не пошёл с ним, Рицу решил бы, что это больше не так.       Как-то раз мама сказала, что иногда ради любви нужно идти на компромиссы. И она, и папа уступали друг другу в разных вещах: где провести выходные, что будет на ужин, какой фильм они будут смотреть вечером и кому достанется последний кусок пирога. Рицу тоже часто уступал Шигео в неисчислимом количестве самых разных ситуаций, с улыбкой, словно уступить Шигео — это сам собой разумеющийся порядок вещей. Словно это был один из основополагающих столпов его личности, о котором он даже не задумывался и ни разу не ставил под сомнение.       Конечно, Шигео ушёл с ним. Он выбрал его и выбирал бы дальше, каждый раз, когда перед ним вставал бы такой вопрос, и он знает, что Рицу тоже всегда выбирал его в ответ. Казалось, Рицу вообще никогда не замечал вторых вариантов, только Шигео, вот с какой лёгкостью у него это получалось.       Даже когда Шигео сделал шаг назад, Рицу не разозлился. Шигео сидел в скромной, но просторной квартире один, пока Рицу сдавал экзамены по ускоренному заочному курсу, и переписывал сохранённые номера в новый телефон. Некоторые из них он знал наизусть, и домашний номер родителей был одним из таких, и по какой-то причине, тоскливо тянущей в груди, Шигео долго смотрел на него вместо того, чтобы просто сохранить на всякий случай и перейти к следующему. По той же причине он нажал кнопку вызова и слушал гудки. А потом трубку взяли.       — Алло? — раздался голос мамы.       Шигео так давно его не слышал. Он так сильно скучал по нему. Пока ночевал на старом матрасе на грязном полу в заброшенном доме с заколоченными окнами, который Шо-кун когда-то нашёл и нарёк своей базой, и ночевал там, когда сбегал из дома каждые два-три месяца. Пока жался к плечу Рицу в первой крохотной съемной комнатушке, перечитывая учебники, чтобы снова попытаться хотя бы получить аттестат, пусть даже с большим опозданием. Пока они работали, где придётся, и копались на полках странных магазинов в поисках свежей просрочки. Он не хотел бы ей жаловаться, что это было тяжело, и что ему было страшно, и как неловко он себя чувствовал, когда Шо-кун затыкал уши наушниками и отворачивался к стене, бросив напоследок какой-нибудь ехидно-сальный комментарий. Он просто хотел бы сказать, что всё равно не пожалел о своём решении. И что у них всё теперь в порядке и за них не нужно волноваться. Что теперь он, наоборот, волнуется за маму и папу и хочет знать, как у них дела.       — Алло! Кто это?       Её голос совсем не изменился, словно они сбежали только вчера и она ещё раздражена их поступком, но ещё не поздно попросить прощения и объяснить, что он ушёл не потому что недостаточно любит их, а потому что он слишком любит Рицу, что одно не отменяет другого и что ему очень жаль.       — Мальчики? — после долгого молчания спросила она, а потом после выдоха: — Шигео, это ведь ты. Ответь мне, пожалуйста. Ты в порядке?       — Привет, мам, — сглотнув, сказал Шигео, и в трубке раздался удивлённый громкий выдох, как будто она уже не опознала его молчание.       — Шигео, у тебя всё хорошо? Где ты?       — Дома, — уклончиво ответил он, потому что Рицу вряд ли обрадовался бы, если бы он назвал родителям их адрес, раз уж они вроде как в бегах. — У нас всё в нормально. Просто хотел позвонить. Извини.       На другом конце послышался тихий влажный звук и поспешный ответ:       — Нет-нет, всё хорошо. Ты молодец, что позвонил. Я очень рада. Вы далеко сейчас?       — Эм…       — Понятно. Знаешь, я собралась на рынок в выходные, но отец недавно спину потянул. Совсем не знаю, с кем теперь пойти. Всё-таки много всего нужно купить. Если бы ты был свободен и мог бы мне помочь, было бы очень здорово.       — О. Да, я могу в воскресенье, я думаю.       — Отлично! Тогда давай договоримся на воскресенье у Рыбных рядов? Где-нибудь в двенадцать. У тебя ведь есть мой сотовый?       — Да, есть. Ладно.       Рицу не разозлился, когда Шигео сказал ему о звонке и встрече, но сам идти или даже разговаривать не захотел. Поэтому Шигео встретил маму один и не упоминал о нём, пока она сама не спросила. Мама тоже пришла одна, и Шигео всё понял, как и поняла, наверно, и она. Всё было в порядке. Он был рад увидеть её и знать, что у них с папой всё хорошо, что они всё ещё есть друг у друга. Они вместе, остаются семьёй, пусть даже только вдвоём.       Они с Рицу тоже семья, и их тоже только двое. А ещё осталась одна маленькая, неразорвавшаяся в тот вечер маленькая ниточка, которая до сих пор связывала их всех вместе, за которую они с мамой могли ухватиться, даже когда папа и Рицу делали вид, что её больше нет. Каким бы вредным не хотел быть Рицу, Шигео знает его лучше всех и видит весь тот клубок противоречий, который он прячет внутри себя и охраняет не так тщательно, как ему кажется. Поэтому сегодня вечером за ужином Шигео расскажет Рицу о встрече с мамой и о том, что у них тоже всё хорошо, как делает это всегда. А Рицу будет молча слушать его, не показывая вида, как для него это тоже важно.       — У Рицу тоже всё хорошо. Защиту назначили уже на следующий месяц, но он совсем не волнуется. Думаю, всё пройдет хорошо. Он очень умный и очень старается.       — Он не изменился, — губы мамы растягиваются в сдержанной гордой улыбке.       Шигео скромно улыбается ей в ответ.