Вишнёвый

      Герта всегда знала, что Жуань Мэй пахнет безнадёжностью, усталостью и чем-то ещё — не человеческим, нет, чем-то, пряным, насыщенным. Это был едва уловимый аромат — что-то горькое, выветрившееся, спрятанное под химическим запахом лаборатории, впитавшееся в её шею, в кончики длинных пальцев. Она пахла, как человек, который давно перестал надеяться, который давно перестал ждать — отказался, выбрал что-то свое, что-то другое.       Но Герта всё равно к ней тянется.       — Ты же знаешь, что у нас не выйдет, — тихо говорит Жуань Мэй, когда Герта наклоняется ближе; её волосы стекает по груди Жуань Мэй вниз, слегко щекочут плечи.       Вся эта ситуация — сплошная издёвка: Жуань Мэй, Герта, комната с большой кроватью и искусственный свет; в углах мяучат неудачные эксперименты.       Вишнёвый блеск для губ оставляет след на её коже — на щеке, почти в уголке губ, — неяркий, почти невидимый, но всё-таки ощутимый. Запах остаётся в воздухе, Жуань Мэй слегка ведёт голой, словно пытаясь за ним уследить.       — Знаю, — отзывается Герта, — но мне всё равно.       Она скользит пальцами по чужим обнажённым бёдрам, и Жуань Мэй вздрогивает — не от неожиданности, нет. От холода. У Герты всегда ледяные руки, и сейчас этот холод чувствуется особенно остро. Он не пугает, не обжигает, наоборот — интригует.       — Ты же знаешь, что я тебя разрушу, — говорит Жуань Мэй едва слышно, но не отстраняется.       — Попробуй, — усмехается Герта и снова её целует.       Её губы пахнут любовью — иррациональной, неправильной и губящей — настоящей, тёплой, живой. Такой, которой у Жуань Мэй никогда не было и не будет; такой, которой Жуань Мэй не достойна — зачем той, что стремится достичь высшей точки в мире, любовь? — такой, которая может стать её гибелью.       Жуань Мэй моргает медленно, будто сквозь сон. В воздухе остаётся лёгкая сладость — терпкая, липнущая к губам, к коже. Она никуда не уходит, словно пропитала сам воздух, впиталась в тепло чужих прикосновений. Запах вишни везде — Герта везде.       Герта смотрит на неё — внимательно, сосредоточенно, изучающе; так она смотрит на новую диковину в своей коллекции. Она касается её щеки, проводя большим пальцем по следу от блеска, и слегка усмехается. Затем, не отводя взгляда, медленно облизывает подушечку пальца, стирая чужой вкус, чужую метку, и Жуань Мэй ловит себя на мысли, что ей хочется снова ощутить этот запах — легкий, сладкий, вишнёвый.       Она не понимает, как оказывается на спине. Холодные руки Герты скользят по её рёбрам, чуть сжимая, чуть царапая. Жуань Мэй чувствует, как волосы Герты падают ей на плечи, как они щекочут, мешают сосредоточиться, но не раздражают — совсем нет.       — Не закрывай глаза, — слышит она.       Герта говорит это тихо, но твёрдо.       И Жуань Мэй не закрывает.       Она смотрит, как Герта склоняется над ней, как её губы снова касаются её кожи — сначала на ключице, оставляя влажный след, затем чуть ниже. Каждый поцелуй — это что-то большее, чем просто прикосновение. Это требование, это вызов.       Холодные руки скользят к пояснице, замедляются, словно дают шанс передумать.       Но Жуань Мэй не передумывает.       Потому что Герта пахнет любовью. Тёплой, живой, губительной — неизвестной; Жуань Мэй в первую очередь учёная, только потом — женщина.       И Жуань Мэй жадно хочет её впитать, изучить.       Жуань Мэй вздыхает глубоко, будто сдаётся, будто позволяет себе что-то, чего давно избегала.       Герта улыбается — не надменно, не торжествующе, а мягко, как будто знала, что так и будет; как будто всегда знала, что Жуань Мэй не оттолкнёт её, что позволит холодным рукам исследовать её тело, оставлять ледяные следы на коже, которая уже горит.       Жуань Мэй безучастно — только смотрит, но Герте хватает и этого.       Поцелуи становятся глубже. Слишком медленные, слишком осмысленные. Вишнёвый вкус липнет к губам, растворяется на языке, остаётся между ними, как невидимая нить. Жуань Мэй замирает, позволяя Герте дразнить её — касаться чуть медленнее, чем нужно, оставлять слишком лёгкие прикосновения там, где хочется большего.       Руки Герты на её грудях — холодные и настойчивые, — гладят, сжимают, дразнят. Жуань Мэй едва слышно ахает — просто выпускает из лёгких застоявшийся воздух.       — Ты любишь играть, — говорит она так, словно делает вывод по опыту.       — А ты любишь делать вид, что не хочешь, — улыбается Герта, наклоняясь ближе.       Жуань Мэй почти отвечает, но теряется в новом поцелуе. Этот — глубже, требовательнее, без намёка на осторожность. Она ощущает, как Герта сильнее сжимает её талию, как холод проникает глубже, до самого жара под кожей. Она чувствует как Герта льнет к ней сильнее, как соприкасается их кожа.       И это — новая неизвестность.       Герта, с её ледяными руками и тёплыми губами, с её непрошенной, безрассудной любовью, с её упорным желанием растопить, согреть, заставить чувствовать.       Жуань Мэй всё ещё пахнет безнадёжностью, но впервые за долгое время ей хочется поверить, что это не навсегда.       Герта целует её снова, медленно и терпеливо, словно пробуя на вкус, словно проверяя, как долго Жуань Мэй сможет выдержать прежде, чем сорвётся. Руки скользят по бокам, пальцы давят на кости.       Жуань Мэй сжимает пальцами простыни, будто это может заземлить её, будто холодные руки на её талии не вызывают дрожь, которая не имеет ничего общего с температурой.       Герта двигается осторожно, но уверенно, проводя пальцами вдоль позвоночника, легко царапая ногтями, оставляя холодные полосы там, где только что была горячая кожа.       — Ты всё ещё думаешь, что у нас ничего не выйдет? — шепчет она, опускаясь ниже, оставляя поцелуи на ключице, на груди, на рёбрах, ещё ниже — живот, начало бёдра.       Жуань Мэй не отвечает.       Не потому что ей нечего сказать, а потому что слова в этот момент бессмысленны.       Она ощущает губы Герты, ощущает, как холодные руки скользят вниз — повторяют путь её поцелуев, — останавливаясь на её бедрах, сжимая достаточно сильно, чтобы оставить след.       Жуань Мэй не двигается. Пока. Потом её пальцы касаются запястья Герты. Лёгкое, почти невесомое движение. Почти просьба.       — Если тебе не нравится, просто скажи, — предлагает она, наклоняясь ближе, оставляя короткий поцелуй у края её губ.       Жуань Мэй медлит, вдыхает запах вишни, чувствует, как её грудь поднимается и опускается под лёгкими прикосновениями Герты.       — Мне нравится, — говорит она тихо, почти неуверенно, но это не ложь.       Герта удовлетворённо выдыхает, её руки скользят выше, обнимают, приглаживают волосы на затылке.       Поцелуй на этот раз глубже, насыщеннее, требовательнее.       Жуань Мэй чувствует, как всё внутри неё смещается, поддаётся под напором Герты, под её холодными руками и горячими губами.       И вдруг она понимает — ей хочется утонуть.       И Герта её топит — руки опускаются ещё ниже, гладят, дразнят, ласкают; Жуань Мэй вздрагивает всем телом, прячет лицо в сгибе локтя. Это так странно — неизвестно, она никогда не касалась себя так.       А Герта касается.       — Не переживай, — поцелуй на внутреннюю сторону бедра, — я знаю, как сделать хорошо.       Герта снова скользит губами по её коже, оставляя за собой холодные поцелуи, которые тут же обжигает жар под ними. Контраст сводит с ума. Жуань Мэй не двигается, не отталкивает, но и не отвечает — только глубже вжимается в простыни, задыхаясь от ледяного прикосновения, от вишнёвого запаха, который заполняет лёгкие.       Герта это замечает, усмехается против её кожи.       — Ты держишь себя в руках, — шепчет она, проводя кончиком языка по её бедру. — Интересно, насколько долго?       Жуань Мэй судорожно выдыхает. Она ненавидит, когда Герта играет с ней вот так — нарочно медленно, нарочно нежно. Это не имеет смысла. Это не должно быть так. Она учёная, в первую очередь — разум, в первую очередь — контроль.       Но Герта поднимает голову, ловит её взгляд, и Жуань Мэй понимает: у неё нет никакого контроля.       — Тебе нравится, — Герта улыбается, наклоняется ближе, так что их губы почти касаются. — Признайся.       Жуань Мэй молчит, и Герта ловит её запястья, сжимает их, прижимая к простыням. Ледяные пальцы цепляются за горячую кожу, и Жуань Мэй чувствует, как по ней пробегает дрожь. Медленно. Осознанно. Слишком.       — Не заставляй меня вытягивать это из тебя, — Герта говорит почти шёпотом, но в её голосе нет и намёка на мягкость. Это не просьба. Это нечто большее. Это ожидание.       Жуань Мэй смотрит на неё. Видит в глазах веселье, азарт, что-то ещё — что-то искреннее. Слишком искреннее.       — Нравится, — она произносит медленно, смакуя слово, будто проверяя его на вкус. Сладкое. Терпкое. Вишнёвое.       Герта улыбается шире.      Удовлетворённо.       — Умница.       И снова целует. У Жуань Мэй от поцелуев уже кружится голова.       Жуань Мэй вздрагивает, чувствует, как пальцы Герты снова скользят по её коже, как легко сжимают талию, чуть царапают ногтями бёдра. Холод смешивается с жаром, и теперь она сама не понимает, что чувствует больше.       — Герта… — её голос срывается, и Герта словно ждала этого.       — Я здесь, — отвечает она, губами касаясь пульсирующей точки на шее, сжимая бедро чуть крепче, проводя ногтем по внутренней стороне.       Жуань Мэй сжимает пальцы в простынях в очередной раз и сдаётся.       Герта чувствует этот момент — когда напряжение спадает, когда тело под ней перестаёт сопротивляться. Это не просто желание, не просто слабость. Это что-то другое, что-то глубокое, неизведанное, что-то, что делает Жуань Мэй уязвимой. И Герта это любит. Она не торопится. Позволяет себе наслаждаться каждой секундой этого раскрытия.       Пальцы скользят ниже, изучая, запоминая. Жуань Мэй вздрагивает снова, чуть выгибается, выдыхает её имя. И Герта знает — эта ночь изменит всё.       Их мир был построен на логике, на науке, на чётких границах. Но сейчас — нет формул, нет теорий. Только прикосновения, только дыхание, только жар, что теперь есть и у Герты.       И она не знает, хочет ли, чтобы он угас.