Extinguished

Подходящий к концу день сопровождался иссиня-черным цветом освещения красивой луны. Ее свет красиво падал на дорогу, оставляя приятную атмосферу. В такое время люди едут с работы до дома, жалуясь друг другу на еще один, из числа бесконечных, загруженный день. Улицы были подсвечены тусклым светом фонарей, которые, по-видимому, не менялись очень долгое время. Ветер колыхал листья на деревьях; издали они казались совсем почерневшими, но, подойдя ближе, можно заметить их темно-зелёный цвет, приятно расслабляющий глаза и на долю секунды отвлекающий от всех настигнувших проблем в этом измученном мире. Магазины, где отдаются синеватые цвета внутри помещения, со временем потухают тоже, оставляя только пару круглосуточных. Но, верно, даже если бы все фонари, внимание которых всегда было в приоритете жителей, все магазины, где сейчас проходит процесс смены таблички «Открыто» на «Закрыто», все источники какого-либо цвета погасли, отдавая все величие луне, город бы не остался без света: та освещает настолько ярко, что, кажется, можно без опасений выйти на улицу ночью и прогуляться. Полнолуние. Замечательно.    Оно не привлекало внимание взрослых. Вообще никак. Если какой-то ребенок подбежит и скажет своей маме: « Ты только посмотри на эту луну! Она сегодня полностью круглая. А почему так происходит? », то, скорее всего, матушка бы крепко взяла за руку свое детище и повела домой, игнорируя все вопросы, жаждая отдохнуть как можно скорее. Не потому что взрослые не ценят стремление людей узнать новое, а из-за обыденных страхов болезней и простуды. Даже в такие, казалось бы, редкие моменты, они не обращают внимания на явления природы, на которые можно любоваться часами; видя их не первый раз в своей жизни, все же... потерявшись во времени, разглядывая луну и расплывающиеся по всему ночному небу звезды, думая об истории происхождения каждой из них. Так, наверняка, кто-то сейчас сидит на свидании, показывая единственному возлюбленному тысячи звездочек. Или, даже, просто фотографирует. Кто-то любуется. Идеальный момент, чтобы сказать: «Луна сегодня красивая, не так ли?».

***

Об этом всем думал Сонхун, идущий по краю трассы с двумя некрупными пакетами продуктов, которые он поспешно нес к отцу: к себе домой. Он приехал сюда на время. Его спонтанное желание вернуться в отчий дом и окунуться в мир, когда он был совсем ребенком, подогрело другое желание, уже связанное с тем, чтобы приехать к папе и провести время с ним.  Мамы у него не было. Она погибла. Сонхун шел, потупив голову вниз. Его мысли были наполнены самыми разными суждениями, чувствами, эмоциями... Но на лицо было только одно — бесстрастность. И равнодушие к абсолютно всему окружающему его миру. Единственное, что придавало его лицу хоть каплю живности - наушники. Судя по всему, музыка, играющая в них, явно не наделена особенностями: скорее всего, обычная заевшаяся мелодия или эстетичный звук, под которым обычно вставляют всякие картинки, чтобы отогнать плохие мысли и расслабиться. Как человек, он выглядел холодно. Кажется, в его глазах отражалось... Ничего? Не было чего-то, что бы вызывало блеск в его глазах. Взгляд опущен вниз. С первого раза и не понять, что он идет с открытыми глазами. Присвоили Сонхуну прилагательное «холодный» еще давно. Примерно, в самый ранний подростковый период, когда не стало его мамы. По случаю оплошности водителя, которого, все-таки, парень ненавидел всеми фибрами души, она погибла в автокатастрофе. Когда шел процесс прощания с ушедшей из жизни, из его детских глаз, так и не повидавших счастья, не пролилась ни одна слеза. Просто не было ничего, что бы он мог выдавить из себя или показать извне. Все, что происходило - было внутри. Люди, естественно, об этом не знали. В их головах и голосах засело только одно: «Неблагодарный, эгоистичный мальчик, даже не заплакавший на похоронах собственной матери!». Сонхун, со временем, привык. В детстве время с мамой он проводил не очень-то и много; почти каждый день он оставался на работе с папой, который, в свою очередь, работал криминалистом. Отдаленно, возможно, за зашторенными окнами, чуть просвечивающимися насквозь, мальчик замечал тела людей. Абсолютно разные: были как и изуродованные вдоль и поперек, а были и те, чьих и не коснулась людская рука. Но даже при этом видении, которое происходило довольно часто, ему не доводилось переживать психические травмы или какие-то детские опустошения, которые бы стоило обсудить с психологом. Он просто смотрел. Бывало, что и на то, как происходил процесс сбора улик или каких-то данных. Как папа напряжен и полностью занят работой; даже не уследив за тем, чем занимался его маленький сынишка в кабинете. Он гордо вручал ему листик и специально купил цветные карандаши, чтобы он хоть как-то развлекался во взрослой убийственной (если так можно сказать), обстановке. Но сына отец чрезмерно любил. И те рисунки, которые возможно иногда рисовал Сонхун, он готов был повесить хоть на всю стену. Все его детство он был рядом: покупал все, что ему захочется, воспитывал сына так, как положено, давал свободу выбора и отдал всю заботу и любовь, что только накопилась у него за тогдашние двадцать шесть лет жизни до появления на свет маленького чуда, которое должно было воссоединить пару в новом свете. И этого, отчасти, не произошло. Сонхун не знал, почему такое происходило вообще, но он и не интересовался этим. Да и теперь, он больше не сможет поинтересоваться у мамы. Даже пубертатный период, период подросткового возраста, период всех обычно возникающих сложностей в воспитании ребенка, парень вел себя сдержанно и не позволял себе многого. Хорошо, но в то же время странно. С ним никогда не было проблем. За это отец возлюбил сына в еще большей мере.    Он готов был отдать жизнь за него. Возможно, это и повлияло на своеобразный выбор Сонхуна не плакать на похоронах матери. Ему не было все равно, ни в коем случае. Просто, как сформированная личность, он решил не показывать слабость и свои пределы перед людьми, пока внутри него погас маленький-маленький огонек жизни счастья. Человек, чьё мышление  переходит за границы своего возраста, когда-то за это заплатил.

***

Магазины все продолжают закрываться. Но остается один, любимый всем городом, где работал добрейшей души человек по имени Чонвон. Его знал почти каждый, кто ходит мимо магазинов или хоть раз оставался слушать городские слухи о жизни самого места обитания. О нем никогда никто не отзывался плохо, и не смел думать о нем в плохом ключе. Флорист умел и подбодрить, и поддержать, и сделать скидку сильно нуждающемуся, и, конечно, собрать букет из самых душистых, ароматных цветочков, запах которых чуял любой издалека; они сразу понимали, откуда букет и кто его собирал. Пахли не цветочки, а любовь и забота, вложенная в работу молодого паренька. Даже отец Сонхуна, который, несмотря на свою бесконечную любовь к сыну, был очень строг к людям и их рассуждениям, тоже восхвалял Чонвона и ставил его выше всех, кто тогда владел различными магазинами, в частности цветочными. Он восхищался им намного больше.  Сам Сонхун был не против, и даже рад  тому, что в нашем мире замечают и поддерживают такого классного рода человека, как Чонвона; поддерживают, в смысле, помогают. К несчастью, мать юноши болеет тяжелой болезнью, на устранение которой ее сын поспешно собирает деньги, что и стало причиной создания цветочного магазина. Люди, жившие здесь, понимали его положение и оставляли чаевые, иногда даже сильно переплачивая за подготовленный букет, специально не делая на этом акцент, чтобы флорист не догадался. И этот полюбившийся городу флорист отзывался на это большой благодарностью и сердечными словами. Счастье у него было: и это — приносить его другим людям. Приятный человек. Такие люди всегда вызывали трепет в душе Сонхуна.

***

Ручки пакетов начинают натирать пальцы: Сонхун идет слишком долго. Но домой нужно как-то дойти. У него не было желания беспокоить и так слабое здоровья отца. Пришлось обойти находящийся рядом магазин, чтобы быстрее дойти до нужного места. Но Сонхун устремляет свой взор на толпу народу, скопившуюся где-то за метров пятнадцать от него. Люди встали полукругом: кто-то кричал, пытаясь позвать на помощь, кто-то поспешно ее вызывал. Все бы ничего, если бы его не привлек последний фактор: между ног толкающегося народа просачивалась темно-красная кровь. Глаза у Сонхуна загорелись. Он быстрым шагом направился к толпе. Пытаясь как-то обойти назойливых людей, он наткнулся.  Наткнулся на Чонвона, лежащего на спине. Его синяя толстовка сзади, где было место шва капюшона и основы одежды, была насквозь намочена кровью. Место повреждения было чуть ниже макушки, откуда все еще быстро сочилась черная кровь, продолжая течь по дороге.  Когда-то светлый, добросовестный человек, вдруг поблек. Тело его окутано холодом, а конечности — вовсе как лед. Ранее глаза, наполненные трепетом, закрылись. Навсегда. Теперь он не дышал. Блестящая улыбка, сиявшая на лице, превратилась ни во что.  Пакеты чуть ли не упали из рук Сонхуна, пока в округе он не увидел своего отца, который стоял поодаль от других: совсем на маленькое расстояние. Парень смотрит на него, глазами спрашивай самый очевидный вопрос, что задал бы любой на его месте. — Не успели. — послышался ответ. Сонхун отошел. Отошел куда-то, куда вели его ноги. Почему-то именно сейчас из его глаз начали капать горячие слезы. Их было немного: они мочили его ресницы, текли по холодным щекам, создавая контраст. Но эти слезы были наполненные болью. Такой, которую он не испытывал очень давно. Слезы, тяжелее чем ноша, когда-то опустившаяся на плечи молодого парня.  Он пытался руками захватить все лицо, дабы закрыть это явление. Однако он понимал: боль ничто и никогда не скроет. 

***

Длинный коридор, мечущиеся доктора, множество палат вокруг. Запах, наполненный различными препаратами, чистотой и свежестью, чувствовался в каждом отделении больницы.  Капельница. Взгляд устремлен вверх. Пожилая женщина, чей взгляд давно стал пустым, тяжело дышала. Ей оставалось немного. Единственное, за что держалось ее сердце — сын. Сын, чье сердце уже не билось. И сын, глаза которого он унаследовал от матери, больше не откроются.  Слабый слух улавливает шепот лекарей, собравшихся возле нее. Они понимали, что эта старушка, лежавшая у них уже долгое время, не вытерпит поступившую новость о ее ребенке. Врач, быстро вошедший в палату, кажется, совсем бессердечен: без намека на компетентность и умение деликатно преподносить информацию, сказал все напрямую. Всего пару слов. И эти пару слов вмиг разрушили барьер души, хоть капельку защищавший от жестокости сущей жизни.   Теперь и ее сердце больше не бьется.