La-la

      Тогда в Амстердаме мы встретились впервые за многие годы. Уже больше недели я безвылазно сидел в отеле, не желая кому-либо звонить или выходить из номера, и мое тело и сердце и замирали, и подпрыгивали, когда под окном проходил стильный и загорелый мужчина лет сорока — вроде бы, если я, конечно же, не ошибаюсь, его звали Лиеке Ферстаппен, либо марроканец, либо турок, — с которым мы договорились: я расследую дело об убийстве его дочери, а он в тот же день привозит мне целый чемодан марихуаны. Свою часть сделки я выполнил сегодня, 11 июня, честно говоря, я даже представил ему больше информации, чем он с меня изначально требовал; мне лишь оставалось дожидаться, когда он выполнит свою. И вот, наконец-то это свершилось — он поднял голову, посмотрел на меня, по-старчески добродушно улыбнувшись, и помахал мне небольшим «дипломатом». В этот момент я был способен, казалось, абсолютно на все.       Тогда за окном все было исполнено движения и смеха. Было прохладное лето, солнце переворачивалось у прекрасно чистого воздуха, как переворачивались и лебеди у расцвеченных цветами каналов, композиция из статуи Рембрандта и двадцати двух бронзовых фигур рисовала персонажей «Ночного дозора» и светилась центральной звездой на его чертовой площади, велосипеды с влюбленными румяными парами ударялись о булыжные мосты, о тротуары, и люди двигались, двигались, смеялись... А я сидел в своем номере, в одиночестве, и курил каннабис. Кстати, комнату я выбрал просто отличную: спальня была спрятана в шкафчик с металлическими дверцами, сочетание теплых бежево-коричневых тонов, какие-то молочные оттенки, пол из натурального дерева, стеновые панели, высокая кровать, разместившаяся на «перине», и, конечно же, пепельницы по всему балкону. Слишком много сигарет и мини-бар. Думаю, Майкрофту бы здесь понравилось. Кстати, а что с ним, с Майкрофтом?       Он постучал в дверь ровно три раза (я всегда узнаю, когда он стучит, потому что он всегда делает это трижды), и я открыл ему. Мой брат выглядел уставшим. Его брюки были измяты, галстук, круги под глазами. Еще он... поправился. Я не видел его несколько лет, ведь мы оба были чрезвычайно заняты все это время.       — Что за дрянью ты здесь занимаешься? — вместо приветствия вырвалось у моего брата.       Меня начало накрывать. Я подошел к нему и неожиданно приобнял его за талию, — за бесформенное нечто, которое было в области его талии, — чтобы немного успокоиться. Сначала мне отказалось, что за окном все было исполнено закостенелости и рыдания, потом мне начали крутиться невероятные снежные атаки и войны на полу, сотканные из деревянных палочек танки Великобритании периода Второй мировой войны; потом передо мной оказался обнаженный Лиеке Ферстаппен, стоящий на коленях, с вывернутыми и связанными назад загорелыми руками-базуками (он был боксером), с переломанными ногами, носом и кровоточащими правдой губами (оказалось, что он меня ненавидит); потом Майкрофт обратился роскошеством — королевой в открытом бархатном пунцовом платье с завязкой на шее; я разразился безумным, сумасшедшим, неадекватным смехом. Майкрофт испугался и оттолкнул меня от себя.       — Невероятно! Майкрофт, этот каннабис просто нереален. Нереален, ты слышишь? Я так давно не испытывал подобного эффекта! Невероятно. Попробуешь? — усмехнулся я.       — Помолчи. — Он забрал у меня наркотик. — Тебе нельзя. Я не разрешаю.       — Мне не нужно твое разрешение, Майкрофт! Ха! Ла-ла! Я люблю тебя!       Майкрофт влепил мне слабую пощечину и погладил меня по лицу. Наверное, он думает, что я совершенно не в себе, но это не совсем так — я почти не в себе.       — Тс-с. Ты совершенно не в себе, Шерлок. — Все так, как я и думал, ну разумеется! Идиот. — Сколько ты уже этим занимаешься? Сколько ты выкурил, Шерлок? ответь мне.       — Одну штуку.       — Одну штуку? Ты шутишь?       Я закатил глаза.       — Я когда-нибудь шутил с тобой, м, Майкрофт? Я сказал тебе правду. И я не прекращу этим заниматься, ты не заставишь меня остановиться, и ты это знаешь. Отъебись.       И он отъебался от меня. Я уселся в постели, расстегнул несколько верхних пуговиц на своей ванильной терракотовой рубашке и начал курить ла-ла и думать о любви и к наркотикам, и к своему брату, и к Сыну Божьему, и вообще ко всему, что когда-либо существовало на этой глупенькой маленькой планете (так ее обычно называл Майкрофт). Температура в комнате начала меняться с высокой на низкую, с горячей на холодную, с холодной на горячую, и повторялось это снова и снова, и снова, и снова; шоколадные и молочные реки летали на потолке, изгибаясь изящными лентами; я молча посмотрел на них и преисполнился каким-то высоким божественным взглядом и образом; даже постмодернистские картины на стенах с треугольниками и Полиэдрами Часара превратились в мироточащие иконы. Мой член напрягся. В брюках становилось все теснее и теснее, и Майкрофт, конечно же, заметил это. Наши лица покрылись румянцем.       — Мне жарко... — медленно и томно протянул я.       Глаза Майкрофта потемнели.       — Что с тобой? — спросил он, облизываясь.       — Разве ты не видишь? — Из его горла ниточкой вышел протяжный мучительный стон. На этой ниточке он и спустит себя, я уверен, в черную дыру. — Помоги мне. Помоги, Майкрофт, я не вынесу этого один.       — Как я тебе помогу?       — Ну, я не знаю... отсоси мне, что ли.       Майкрофт не нашел слов, чтобы ответить мне; он замер напротив меня с перепуганным лицом, среди волшебных и целующихся фей-лесбиянок, вальсирующих друг с другом в вечном непрекращающемся танце, его пальцы дрожали, у него тоже стоял. Я не сдержался и прижал его к стене, как тогда, у кухонного дверного проема, на Бэйкер стрит.       — Кури. — Я поднес сигарету к его губам, и он неловко взял ее. — Что у тебя с лицом, брат? Отсоси мне. Ты же заботишься обо мне?       Он кивнул, и я отпустил его. Я прижался спиной к стене и расстегнул свои брюки: мой розовый и вставший член, истекающий смазкой, дернулся в воздухе.       Майкрофт опустился передо мной на колени, взяв ла-ла в руку. После этого со мной произошло нечто, которое я так и не смог внятно себе объяснить: Майкрофт — да-да! — действительно опустился передо мной на колени, взял ла-ла в руку и прижался к головке моего члена своим невыносим влажным ртом, чтобы отсосать мне, периодически меняя мой орган и марихуану местами. Ощущение было почти перехватывающим дыхание. Наверное, мой брат никогда не выглядел так сексуально: его рубашка промокла от пота, пиджак съехал куда-то вниз и неаккуратно повис на плечах — сексуальный, предельно четко проговорил я себе под нос. Сексуальный. Я шлепнул его по лицу стволом с непристойным звуком.       — Соси, брат. Соси. Тебе это идет. — Теперь я погладил его по лицу.       Он сосал мой член, задыхаясь от прикладываемых усилий. Когда я кончил, он выпустил дым, передо мной распустились невероятные ощущения великолепных дицентр с разбитыми соцветиями-сердцами, гвоздик и «Райских птичек» стрелиций, а сперма украсила розовую кожу моего брата россыпью белоснежных веснушек-снежинок. Он выглядел утонченно. Наверное, это не так уж и важно, но все-таки: он выглядел утонченно. Только поэтому с ним я еще не закончил.       — Я хочу тебя, — признался я ему, — только вместе с ла-ла. Я хочу, чтобы мы курили вместе, брат мой. Тебе это все так чертовски идет.       Он сделал затяжку и посмотрел на меня снизу вверх, все еще стоя на коленях.       — Тогда делай со мной, что хочешь, Шерлок. Я ведь забочусь о тебе.       Я кивнул и начал раздевать его. Сначала я стянул с него пиджак, потом эту несносную розовато-лиловую рубашку, которая издавала крахмальный хруст каждый раз, когда он наклонялся, чтобы поцеловать меня; потом я расстегнул его брюки и нежно и бережно поласкал его вставший член рукой; потом, потом и потом я сумел завершить свое занятие и оставил Майкрофта Холмса — ледяного человека, снеговика, рептилию — совершенно обнаженным, обезоруженным для себя. Я уложил его в постель, животом вниз, и уткнулся лицом в его промежность, в его пышную задницу. Настоящее неополетанское рождественское лакомство. Струффоли. Или отклоненные бархатцы. Он стонал, выгибался подо мной, как девственница, и курил ебанный ла-ла так искусно; я даже начал сомневаться, что мой брат действительно не наркоман «с мировым именем». Однако потом он закашлялся, и я снова разразился своим безумным, сумасшедшим, неадекватным смехом.       — Ты такой чувствительный, братик. Что-нибудь уже увидел? — спросил я, причмокивая о его дырочку.       — Только Понтия Пилата, Иисуса во время бичевания и песни Бритни Спирс, вроде Criminal и If U Seek Amy, нарисованные радужным мелом на потолке. Ничего особенного.       Я улыбнулся и вошел в него с мягким толчком. Ритм, которому я следовал, был небрежным, но очень точным, как у исполнителей, у которых пульс мелодии закипает не то что в микрофоне, а даже в сердце; ритм, которому я следовал, отливался в бессолнечный океан, нефритовые сорта чая и прочие цвета полудрагоценного камня турмалина. Я кончил в него вместе с протяжным стоном.       Наш секс был таким, как ла-ла.