Полезно для сердца

Он еженедельно ходит за газетами на почту, потому что это разминка для ног и полезно для сердца. Особенно он нравится Алевтине, симпатичной хохотушке в третьем окне. Ей под сорок, и порой она несносна, что простительно человеку в несерьезном возрасте. Вдвоем они с наслаждением сплетничают всякий раз, пока Антон делает покупку. Повинуясь череде поклонников и воздыхателей, на столе Алевтины сменяются презенты, зато ее желание высказаться о газетном вкусе Антона удивляет приятным постоянством. Выбора изданий на почте хватает для гурмана вроде него. «Доводы и события» неплохи, хоть Антона и утомляют статьи про звезд и простатит. Чего еще народ не знает о Сигизмунде Рионтьеве? Антон боготворит периодический журнал «Вокруг мира», но о-хо-хо, двести двадцать рубликов за выпуск, уже с учетом скидки, крепко бьют по кошельку. Вместе с тем Антон верит, что жить надо вволю, поэтому откладывает резонную сумму и время от времени позволяет себе «Вокруг мира», тщательно изучив свежеотпечатанный номер. Даже если там не встретится заметок о Риме, загадках природы и змеях, он сможет втайне насладиться глянцевитостью страниц, возвращая журнал на полку. Радость не тускнеет, даже когда она мимолетна. Есть еще «Знание и бытие». Антон относится к этой газете с благоговейной опаской. Однажды он прочел обстоятельную статью о глобальном потеплении, а после проснулся посреди ночи в слезах. Сердце колотилось как бешеное, и пока Антон плелся во тьме коридора, чтобы схватиться за корвалол, казалось, что человечество зашло в тупик, из которого уже не выбраться, поэтому и существовать тоже незачем. Корвалол пришлось заесть пряником со смородиновой начинкой, и лишь тогда Антону удалось продышаться. Экзистенциальный ужас не стал меньше, о нет, но благодаря сахару можно было продолжить размышления с вымученной отстраненностью. На этот раз место Алевтины занимала незнакомая девушка. По привычке Антон накинулся на третье окно с прытью изголодавшегося коршуна. Он изучил стенд с газетами и на удивление легко выбрал «Доводы и события» ради завлекательного заголовка о случае в питомнике австралийских тайпанов. — Пробейте, пожалуйста. — Антон протянул девушке газету. — А еще мне бы отправление получить. Можно? Дело ли: девушка на него даже не взглянула. — Назовите номер, — с прохладцей сказала она. Антон застыл в нерешительности. — Слушайте, а я не знаю. Да и не было никакого номера! Может, по фамилии найдем? — Нет. Чтобы проверить статус доставки, мне нужен номер. — А мне очень сильно нужны мои элитные семена. Я оператору по телефону всю информацию продиктовал. Вы знакомы с томатами «Гигант»? Невероятные. Высший класс. Скоро сезон посевной, как без «Гиганта»? Ну, может, и потерял я где-то ваш номер. С кем не бывает. А «Гигант»-то ждет. Давайте все-таки по фамилии проверим, девушка, дорогая? Новенькая не сдавалась. Она трижды повторила вопрос, прежде чем тягостно вздохнуть. Но дело было в том, что Антону нравились его стариковские чудачества. Теперь он мог не стесняясь выкладывать обстоятельства своей жизни незнакомцу и смеяться так, будто не было в них ничего горестного. Сила старости заключалась для него в избыточности и простоте одновременно. Сейчас ироничное отношение к себе давалось Антону много проще. Если прожитые годы хороши, совсем не сложно признаться миру в том, что ты дурак, однако дурак, заслуживающий сочувствия и понимания. Непросто бывает годами нести вес сожалений на плечах, и однажды приходит пора их сбросить. Как страхи о глобальном потеплении, сожаления не уходят насовсем, но перестают досаждать, ведь дурак, эталонный в своем качестве, умеет наслаждаться каждым маленьким выходом из дома. — Ну хорошо, — сдалась девушка. — Давайте попробуем. Какую фамилию смотреть? — Шастун Антон Андреевич. Девушка нахмурилась, бегая взглядом по строчкам. В почтовом отделении сгущалась напряженность, Антон почти физически ее ощущал. А может, и не напряженность это была вовсе, а его хроническое повышенное давление. — Не вижу, — призналась девушка. — Может, все-таки Шампунь? — Шастун, — не согласился Антон. — Шампур? — Шастун Антон Андреевич. — А если Шатун? — Какой же Шатун, уважаемая девушка, если Шастун. — Господь всемилостивый, — встрял в разговор кто-то позади Антона безо всякого вежливого кашляния и деликатных намеков. — Вы неправильно продиктовали оператору свою фамилию или он неправильно записал. Найдите самую легкую по весу посылку среди отправлений. Там и будет ваш элитный «Гигант». Прошу, не задерживайте очередь. В отличие от некоторых, я тороплюсь. Антон заозирался. Очереди не было и в помине: никто не стоял у первого, второго, четвертого и даже пятого окна. Сквозь пластиковые перегородки работницы лениво, как сытые кошки, гипнотизировали реальность, не обращая на жалобщика внимания. Мужчина позади Антона, так отчаянно желающий пробиться к третьей стойке, вперился в него светлыми обозленными глазами. — Вы почему так себя ведете? — прикрикнул Антон. Он ненавидел склоки и боялся их, но на всякий случай прибавил в голосе басу, малодушно надеясь, что это собьет мужчину с толку и создаст в его мозгу красочную фантазию о кулачном бое, откуда никто не выйдет победителем. Мужчина и вправду осекся. Антон на глазок прикинул, что он был старше него лет на десять. Выглядел скандалист опрятно: породистое лицо с сизыми от недавнего бритья щеками, франтоватое пальто в полосочку и шелковый платок на шее, потемневший от снега. Антон скосил взгляд на собственные треники. Давным-давно они стали продолжением его тела, духовным сателлитом его бытия. У треников с Антоном были налаженные, устоявшиеся отношения, где каждый принимает милые недостатки другого. К примеру, несколькоэтажные пузыри на коленях. Антон любил их, правда, но рядом с модным злым господином они показались ему слегка неправильными. — Дайте пройти к окну, — пробормотал злой господин уже без прежнего запала, однако тон его сохранил крепкую убежденность. — Это займет всего минуту. — Прекрасно. Как только я заберу семена, вытворяйте тут, что душе угодно. — Нет, пустите прямо сейчас. Мужчина из гневного сделался растерянным и тоскливым, словно с Антоном он не о месте в очереди спорил, а по меньшей мере пытался спасти чью-то жизнь. — Оно мое счастливое, третье окно, — сдался незнакомец. — Я хожу только в него, чтобы мои письма по пути не потерялись. Сейчас любая корреспонденция массово запаздывает. У меня и подтверждения соответствующие есть. Поэтому письмо надо отдать строго до одиннадцати, чтобы оно дошло быстро и без происшествий. А еще вы же слышали, что письма крадут на границе? И читают потом. В смысле, кто-то читает и проверяет содержание. Поэтому на всякий случай я на каждой странице подчеркиваю, что у меня все хорошо. Все просто отлично. Ну разумеется. Все это время Антон смотрел в глаза человеку, который был в заложниках у собственной тревожности и никак не мог найти исцеления. А еще это были красивые глаза, выразительные до нелепости. Поэтому Антон, сам не понимая как, смягчился. — Кому вы пишете? — спросил он. — Дочери. — Дочери, — повторил Антон. — О, дочери. И где она, ваша дочь? — Не здесь, — бесцветно ответил мужчина. Повисла пауза. — Знаете, я все-таки не думаю, что ваши письма читают посторонние люди. Вместо «хорошо» и «отлично» вам стоит написать, что вы скучаете. Кроме вас двоих об этом никто не узнает. — Но вы же как-то узнали! — прошептал мужчина и нервно пригладил чубчик редких волос, лежавший высоко над его лбом. — Бросьте, — Антон все сильнее проникался признательностью к сменщице Алевтины: она необыкновенно толково молчала. — Какой из меня чтец мыслей? Все намного проще: только что… — Так, может быть, вы Кашпировский? — не дав ему договорить, мужчина с подозрением сощурился и оглядел его с ног до головы, не упустив из виду пузырящиеся треники. — Ну конечно же, нет. — Тогда его родственник? Судя по плотной застройке нашего района, люди не стесняются становиться родней кому угодно. Дело не выправлялось, но кое-что Антон сумел уловить и расшифровать. Мужчина, этот импозантный старик в пальто, не вполне разумен и вряд ли осознает все из того, что говорит. Антон почувствовал свою за него ответственность — пусть ненадолго, пока стоит у третьего окна, отложив мысли о томатах в посевной сезон. Это был искренний порыв, естественная невозможность не помочь, пока мужчина перед ним с остервенением прижимал драгоценный конверт к бедру, и это было заметно даже через полы экстрамодного когда-то пальто. — Родственник? Разве что непризнанный. Но знаете, вытаскивайте-ка свое письмо, — попросил Антон после раздумий, и мужчина повиновался. — Вот я сейчас кладу ладонь на запечатанный конверт. Смотрите, световой луч от моей руки направляется прямо к нему. Заряжаю. Чуете тепло? Мужчина нахмурился, раздумывая, стоит ли принимать манипуляции Антона за злую насмешку. — Тепло? — переспросил он с опаской. — Не знаю, наверное. Да! Чувствую. — Вот и славно, — подбодрил его Антон. — Теперь ваше письмо никто не украдет. Смело отправляйте, оно обязано дойти до адресата. Напряжение в фигуре мужчины ослабло, и франтоватый вид его тут же сделался безобиднее. Проще. — Спасибо. Да, думаю, это поможет, — с чувством сказал он. Для кого-то старость становилась одиночеством, а одиночество — кроличьей норой в тоскливое безумие. — Подтверждаю вам как племянник Кашпировского. — Антон не смог устоять перед соблазном подурачиться. — Единокровный брат. Сын? Буду откровенен: в свидетельстве о рождении я записан его родным отцом. Анатолий был зачат в любви во время летнего круиза на теплоходе. — И каким же он был в детстве? — теперь мужчина уже улыбался, от растерянности или искреннего веселья. — О, нахальным. Ужасный ребенок! В гробовой тишине почтового отделения Антон чувствовал, как его лицо багровеет, как наливается викторичной краснотой его крупный нос. Говорят, что уши и нос растут всю жизнь. Антон мог бы поклясться на Библии, что так все и было. Он смотрел на вихрастый затылок мужчины, пока тот передавал письмо Алевтининой сменщице, и все перекатывал на языке буквы, которые подглядел на конверте. «Арсений Сергеевич Попов» — до чего странное имя. До чего нелепый человек. Своих семян он в тот раз так и не забрал, начисто о них позабыв, однако ему удалось проводить Арсения до дверей, пожав руку, как давнему знакомому. «Так, значит, Антон. Очень приятно, я вас запомню», — пробормотал Арсений Сергеевич Попов на прощание. Антон не был уверен, точно ли знает этот Арсений Сергеевич, какой сейчас месяц и какой сейчас год. И все же — снова и снова искал встречи с ним около почты, гадая о порядке отправки писем, который у него заведен. Спустя пять или шесть безуспешных попыток фланирования неподалеку от отделения Антон выяснил, что Арсений при всей своей эксцентричности настоящий педант: с письмами он появлялся каждую среду ровно к половине одиннадцатого, всегда чисто выбритый и выглаженный. Костюмы и шейные платки становились роскошнее из раза в раз и сменялись на нем с живостью токийского скоростного поезда «Синкансэн», о котором Антон прочел в «Знании и бытии». Нечто внутри него сладко замирало от дерзких смен нарядов. Коричневый с бордо, серый в клеточку, молочного цвета шелк, похоже, что натуральный, белая рубашка, затем синяя, под мрачность зимнего пейзажа, следом шерсть в полоску, на этот раз песочного оттенка, и все новые и новые жилеты. Если бы Антону кто-то рассказал, что он будет увлечен кусками ткани больше, чем подвязыванием томатных кустов, он счел бы это блефом. Приоритеты его жизни давно и прочно принадлежали садоводству, газетам и неожиданным вспышкам волнения о предметах и событиях настолько абстрактных, что они овладевали им всецело, уводя в особое заколдованное пространство, где жила бессонница и сладкая сахарная кома. Арсений Сергеевич Попов, даром что был кубиком Рубика, совсем не тяготился их беседами и неслучайно случайными прогулками. Он охотно позволял проводить с собой время, обсуждая всякие пустяки. Порой он проваливался в болезненную мнительность, и в эти нечастые моменты Антон подыгрывал ему. Примерзшая дверь открывалась благодаря огненному энергетическому полю, пачки писем перед отправкой продолжали заряжаться наложением рук, а уличный забулдыга, который высмеял великолепный шейный платок Арсения, сошел с дороги, потому что всем телом ощутил осуждение духов рода. До этого момента Антон и сам не подозревал о своем умении выкручивать запястья так стремительно и бесшумно. Впрочем, иногда его трюков оказывалось недостаточно для сохранности чужого спокойствия. Арсений посмотрел вслед забулдыге, а затем остервенело зашарил руками у горла, пытаясь содрать с себя платок. — Я чувствовал! — сердито выплюнул он, сражаясь с шелком. — Я чувствовал, что его почему-то не стоит надевать. Это просто жалко. — Точно, — Антон улыбнулся в попытке урезонить уязвимую часть Арсения. — Модным советам пьяниц можно доверять. Если они говорят, что вещь «цвета поноса», так и есть. Мы оба сделаем вид, что слова «горчичный» не существует. Или это бежевый? Может быть, светло-коричневый? Прости, я не очень хорош в оттенках. Узел на платке от нервных движений только сжался сильнее. Антон потянулся, чтобы помочь, но Арсений с недовольным видом отвернулся к голым по зиме кустам кизильника у прогулочной дорожки. Не старик, а сущий ребенок. — Весь день насмарку. — Он продолжил жаловаться, сражаясь с узлом. — Пора признать свое поражение на сегодня и ретироваться, расшибив лоб о стену в парадной. Детям же надо где-то играть, Антон. Детям надо бить верхний плафон вместе с лампочкой. Я слыхал, они хороши в том, чтобы после пакостей испаряться, как будто их и не было. А вот кого нет на самом деле, так это электрика. Конечно! ЖЭК присылал его дважды, и оба раза он не дошел. Представляешь? Дьявол, почему я не могу справиться даже с собственным платком?.. Его нервное бормотание теперь напоминало начало истерики, и Антон всерьез забеспокоился. С недавнего времени все, что происходило с Арсением, он принимал, пожалуй, даже слишком близко к сердцу. — Давай я попробую. — Антон сжал его сухое запястье. — Ничего катастрофичного не происходит. И только он наклонился к Арсению, как тот со стоном облегчения сорвал с шеи платок. Раскрасневшийся, он дышал тяжело и с присвистом, сжимал шелк в кулаке и смотрел на Антона с отчаянием человека, который до сих пор ощущает вес сожалений на своих плечах: — Дело вовсе не в цвете. И уж… конечно, не в оскорблении. Этот платок я уже надевал, но напрочь про него забыл. Получается, ты видел меня в нем дважды, Антон! Что это, если не катастрофа? Через мгновение Арсений и сам понял, что именно произнес. Антон наблюдал, как на его лице изумление оборачивается смущением. И все-таки честолюбие одержало верх: Арсений хотел, чтобы Антон знал об этом. И не спешил забирать слова назад. Арсений вовсе не позволял проводить с собой время — он сам наслаждался встречами с Антоном. Еще бы, кому не понравятся увлекательные истории о томатах «Гигант», «Звездочка» и «Спрут» из уст довольно неплохого садовода? Арсений был умен, он был почти ходячей энциклопедией, живым воплощением «Знания и бытия», поэтому мог по достоинству оценить самые тонкие детали агрономоцентричных лекций Антона. Остаток прогулки Антон только открывал и закрывал рот, отвечая всякий раз невпопад. Зато Арсений после недолгой заминки подхватил Антона под руку и, совсем уже спокойный, с ехидцей шелестел об ужасной уборке улиц, отвратительных соседях, детях, всех людях планеты, радикулите, подагре, ночной изжоге, почтальоне на пороге, слабом мочевом пузыре, подсвечниках, потерянных тапочках, почтовых ящиках, повсеместных поборах, неприличных надписях на заборах, кровожадных сворах собак, кошачьей моче, своем презрении к Цветаевой и нежной любви к Ахматовой, а также планах на следующую среду. Антон кивал болванчиком и добрался до дому, толком не разбирая дороги. После он механически разделся и лег в кровать, но сон не шел. Антон ворочался из стороны в сторону, сминая под собой подушку. Он не понимал, как вообще можно было выразить, что он думал об Арсении. Мог ли Антон в пылу беседы сообщить, глядя Арсению в глаза, что он Рим, змея, он загадка природы? Что он много интереснее всех газетных заметок, вместе взятых? Что он неотвратимее глобального потепления и бессонницы и что платок все же был невероятного цвета, который так шел к его глазам. Человек Антоновых свойств не мог и не знал, как начинать подобные речи у себя в голове, а уж тем более в жизни. Но руки и ноги его все еще были на месте. Как только солнце наползло на беленый потолок, Антон вскочил, натянул обожаемые треники, теплую фланелевую рубаху и заспешил по особому делу. Инструменты он уложил в переносной сундучок, где обычно хранил скарб для рыбалки, раскладную лестницу с большим трудом разыскал на балконе: ее подминали комплекты лыж, блоки ДСП и старые косые корзины с бытовой мелочевкой. Он шел, помогая себе махами лестницы, почти гордо. В отличие от высоких слов, которыми он восхищался, но которыми сам не вполне владел, дела давались ему много легче. Дворы пустовали, напитываясь льдистым зимним утром: в полшестого на заячьих тропах, вытоптанных в снегу, Антону почти никого не встретилось. Разве что Алевтина, выгуливающая болонку прямо у почтамта, не крикнула ему походя и с брызжущей нежностью похабное слово, которое не оставляло сомнений: сотрудницы почты, эти сытые кошки, эти злокозненные пленительные мегеры знают все. И насмешничают над Антоном, над его, должно быть, кротким лицом в моменты, когда он смотрит на Арсения, и слушает его, и восхищается его жилетами. Утро само по себе было настолько щемяще свежим и пышным облаками, что Антон не потрудился разозлиться или сконфузиться. В ответ Алевтине он легкомысленно махнул рукой и затрусил к подъезду Арсения, который он уже месяц как приметил, когда провожал до дому в особенно темные вечера. К счастью, код от его собственного подъездного замка сработал и здесь. Всю дорогу Антон старался гнать от себя мысли, что необходимо будет предпринять, если его хитро придуманная уловка не сработает. В парадной оказалось и правда — глаз выколи. Впереди едва светлел коридор с квадратиком молчащего лифта, а Антон тем временем принялся за дело. В предбаннике он установил лестницу и, слегка побаиваясь скачущего давления, взошел на нее с сундучком. Плафон, как Арсений и говорил, был зверски расколот. Вокруг пустого патрона раззявила пасть стеклянная «розочка». Обмотав руку в край рубахи, Антон аккуратно разломил розочку на куски и вытащил остатки стекла из пластмассовой основы, позже на нее можно будет повесить что-то поприличнее. Намного дольше он провозился с патроном. Кое-как он вывинтил старый цоколь, отер внутренности тряпкой и поставил на его место мощную энергосберегающую лампочку. Лампочка, крученая, как макаронина, зашипела и тут же зажглась, выбивая из глаз Антона искры. — Так-то, — сказал Антон, и на душе его теплело что-то новое и свежее, будто и там он заменил поврежденный цоколь, зажигая энергосберегающий свет. Подъездная дверь пробулькала сигналом: шел кто-то с улицы. Антон торопливо начал спускаться с лестницы вместе с сундучком подмышкой, чтобы в предбаннике можно было разойтись. — Явились наконец-то, дорогой наш электрик, — прилетело ему в спину надменное замечание. — А мы вас три месяца ждем, все никак не дождемся. Хорошо водку было хлестать? Вкусно? Ох, Антон, а это ты. — А это я, — неловко пожал плечами Антон и по-быстрому собрал лестницу, не зная, куда деть руки. Арсений тоже был растерян и уже покрывался пятнами от неловкости за то, что вот так отчитал его, приняв за пьяницу-электрика. Антон вступился, не давая Арсению сползти в излюбленные петли гнева и раздражения, на этот раз — на самого себя. — Ты откуда в такую рань? — быстро спросил он. Пожалуй, Антон впервые видел его в скромной одежде: Арсений кутался в утепленный старенький полушубок, под которым были неприметные теплые брюки и войлочные сапожки на замке. — А я… — Арсений прочистил горло. — Так я с охоты за хурмой. — И как, добыл? — улыбнулся Антон. — Вот. Арсений поднял цветастую авоську, в которой лежало несколько свертков. Его глаза отчаянно прыгали по стенам и уступам предбанника. Арсений о чем-то лихорадочно соображал, беззвучно шевеля губами. Кажется, его не на шутку волновало присутствие Антона на своей территории, то ли само по себе, то ли потому что оно получилось неожиданным и незапланированным. Хорошо понимая, каково бывает, когда тебя застали врасплох, Антон, обнимая лестницу, попятился боком к подъездной двери. — Что ж, на лестничной клетке стало посветлее, — сказал он, прощаясь. — Теперь буду меньше волноваться о твоей безопасности. Я пошел, а то дел невпроворот. На лице Арсения промелькнуло отчаяние: — А чай? — Он затараторил. — Без чая как? Погоди, что мы все в парадной стоим, поднимайся со мной, я и торт вафельный купил. Ты же любишь сладкое. — Только если хочешь, — помотал головой Антон. Вместе они сели в дребезжащий лифт, который медленно пошел к последнему этажу. Почти так же дребезжал и сам Арсений. Спутанно и витиевато он повел рассказ о том, как ввязался в сражение с подлыми бабками. В местном «Рапсе» на протяжении зимы шла ожесточенная охота за хурмой. Только ее привозили, как организованный отряд бабок нападал на выставленные ящики и зверски разбирал всю сладкую спелую хурму, оставляя другим покупателям побитую кашицу и недозревшие головешки. Так продолжалось до обидного долго, пока Арсений не решил перехитрить рэкетирш, явившись прямо к открытию магазина. Он с малолетства был слаб перед сезонными фруктами и всякого рода соревнованиями. Входную дверь он отпирал, не сводя глаз с Антона, которому стало немного не по себе. Он уже видел, как Арсений хамит и визжит, полагается на сверхъестественную чепуху и временами ведет себя хуже невоспитанного дошколенка, разодетого в шелк, шерсть и побитый молью кашемир, — ничто из этого не могло серьезно напугать Антона. Коридор оказался совершенно обычным темным пеналом, уходящим в глухую стену с белыми дверьми по правую и левую сторону. Кухня была маленькой и уютной, если не считать игриво расставленных стопок книг из серии «Библиотека классики» везде, кроме выделенного клочка стола и двух банкеток. На открытой полке рядом с крупами и солью тоже стояли книги, полный сборник сочинений Конан Дойля в матовых черных обложках. Пока на плите поспевал чайник, Антон предложил: — Проведешь экскурсию? Мне интересно, как ты живешь. — Опустим, — поморщился Арсений. — Не стоит этого делать. — Почему? Я тоже веду хозяйство один, и немного пыли на серванте, поверь, переживу. — А затем Антон стал подозрительнее. — Ты там что, трупы бабок прячешь? Арсений вспыхнул. — Разумеется, нет! — рявкнул он от неожиданности, а затем задумчиво поморгал. — Женщины, никогда их не понимал. Они очень странные для меня люди. По отдельности и вообще. Мне жаль, но это правда. Антон юркнул в узкий коридор. Открыв дверь в гостиную, он понял, почему Арсений мялся на лестничной клетке, не решаясь пригласить его в квартиру. Склад книг на кухне оказался всего лишь прелюдией к тому, сколько вещей хранилось в главной комнате. Коробки были свалены друг на друга до самого потолка. В половине бурлили вещи, выкипая пышными волнами на поверхность. Там нашлись глянцевые журналы, вазоны и статуэтки, скопище зонтов, переношенная обувь на выброс, исписанные тетради и декоративные подушки, два чугунных утюга и дюжина постельных комплектов с полотенцами в тон. В относительно новых контейнерах мелькали таинственные тени чего-то хрупкого, кажется, бокалов и посуды под особый случай. Где-то тут, безусловно, прятался сервант, о пыли на котором шутил Антон. Возможно, нашлись бы и диван с парой кресел. — Так случается, — осторожно заметил Антон. — В смысле, я уже такое видел. Моя прабабушка, у нее было нечто подобное на даче. Слушай, я сейчас прикрою дверь, и мы сделаем вид, что я сюда не заходил. Если захочешь… освежить комнату, зови меня, помогу вынести вещи, договорились? Арсений, стоящий позади бледной тенью, вытаращился на него большими темными глазами, будто не глаза это были вовсе, а две повлажневшие маслины, и сказал каким-то тихим, прозрачным шепотом: — Договорились. Хотя мне не кажется, что гостиной нужна особая перестановка. Я именно такой ее и задумывал. В спальню, главное, не заходи. — Ах, в спальню, — кивнул Антон. — А я заходить не буду, только с порога загляну. Можно? Бесшумно ступая по лакированному паркету-елочке, Антон приотворил дверь напротив. С краю, приставленная к стене, стояла кровать с двумя расхристанными одеялами и десятком декоративных подушек, очень похожих на те, что были свалены в гостиной. Большую часть комнаты занимали раскрытые шкафы, растяжки и сушилки, наполненные самой разной одеждой. Она сочилась из каждого клочка пространства, развешанная на плечиках, упакованная в чехлы, сложенная в стопки, чемоданы, ящики, короба и ларцы. Посреди буйства цветов и красок выделялись четыре комплекта костюмов, любовно составленные из нескольких вешалок и покоящиеся на дверцах шкафов. Антон мог поклясться, что ни один из комплектов он до этого не видел, как и приставленные к ним пары начищенных до зеркального блеска штиблет. — Ну что, тебе минута восхищения, а мне теперь придется все выходы на месяц пересобирать, — с неудовольствием вздохнул Арсений. — А это, на минуточку, кропотливая работа, сложнейший мыслительный процесс. Внутри Антона что-то екнуло. Ему отчаянно захотелось присосаться к Арсению, как безумная плотоядная рыба, прирасти к нему дряхлым рыбьим ртом, чтобы Арсений держал свои великолепные повлажневшие глаза-маслины открытыми и чтобы дышал в рот Антону, сотрясая все его нутро прозрачным тихим дыханием. — Так ты хочешь выпить чаю? — уточнил Арсений. — Умираю как хочу. Аж в горле слиплось, — кивнул Антон, стряхивая наваждение. Арсений, проклиная весь свет, после долгих поисков среди книг нашел две кружки, которые «всегда стояли вот здесь, клянусь тебе», заварил пахучий листовой чай с черной смородиной. Антон нахваливал именно такой в череде прогулок, а Арсений, выходит, сделал себе на этот счет мысленную пометку. У Антона екнуло снова, но он только прокашлялся, по привычке списав состояние на хроническое повышенное давление. — А вот и он, — довольно отметил Арсений. Он выставил упаковку вафельного торта «Мечта». Как два голодных студента, они с трепетом извлекли пластиковый поддон с тортом из защитной обертки, и Антон вручил Арсению, как хозяину дома, столовый нож. Он и сам неделями заглядывался на «Мечту» с колотыми орешками и слоем пралине, но не решался приобрести из-за опасения, что съест все сразу, так и не успев посмаковать эту особую покупку. — Ну, с богом, — выдохнул Арсений и склонился перед столом. Он занес руку над шоколадными полосками и не успел довести нож до вафли, как ладонь занялась дрожью. И чем ниже склонялся Арсений, тем сильнее в его руке от характерного тремора заходился нож. — Проклятье. — Арсений выругался себе под нос. — Сейчас… Нож въехал в вафлю неровно. Шоколадные полосы треснули, а отрезанный брусок больше напоминал кривой огрызок. Левой рукой для подмоги Арсений оперся о стол, но лучше не стало. Второй кусок получился копией первого. — Погоди, не торопись. Антон перехватил нож, в утешение погладив Арсениево запястье, и сделал еще пару надрезов. — Как так-то, — с горечью сказал Арсений, разглядывая нарезанные огрызки. — Они неровные! Они неровные, Антон. Я всю жизнь аккуратистом был, а тут с вафлей справиться не получается. — Я сам их съем, не переживай. Тебе сейчас другие нарежем, вот такими треугольничками. Смотри, и кусочков стало больше. Арсений заглянул в пластиковый поддон с интересом: — Как будто теперь и на три чаепития можно растянуть. В груди Антона потеплело. Арсений планировал. Арсений в своей голове размышлял о том, что сегодняшнее приглашение могло стать не последним. Это открытие ошеломило Антона. Он смотрел на треугольные куски вафли с благоговением, и ему становилось попеременно то страшно, то радостно. Он отодвинул эту мысль, пока Арсений устраивался на банкетке и делал первые осторожные глотки чая — потому что терпеть больше не мог уже никак и совсем: — Арсений, я питаю к вам чувства. — Питаете? — переспросил Арсений, и глаза его сделались жалобными. — Зачем? — Просто так. Потому что не могу их не питать к такому, как вы. — Какому? Который не в силах порезать глупую вафлю? К седому и лысому? Быть может, вас покорил мой сегодняшний магазинный тулуп? — К прекрасному. И тулуп мне ваш понравился. Он очаровательный. Я могу… О, господи. Мне можно? — Не попробовав, вы ничего не выясните, Антон, — поджал губы Арсений, и все же само его тело сообщало надежду: то, как корпусом он выдвинулся вперед, ерзая на банкетке, как раскрылись и расслабились плечи. — И почему я вдруг перешел на «вы»? — Потому что все это неловко для нас обоих. — Арсений сжалился над ним и протянул бледноватые на зимнем солнце руки. Под стук настенных часов Антон опустился около Арсения на колени и, взяв его ладони в свои, крепко сжал и потянулся за поцелуем. Арсений и правда целовался с открытыми глазами, полными робости и сентиментальной нежности. Антон прихватывал губами его тонкий сухой рот, гладил языком рваную с выпуклой корочкой болячку, которая пахла китайской мазью, целовал щеки с колючей короткой щетиной, целовал уголки глаз, а они моргали и не давались, крупные мочки ушей, что, как известно, растут всю жизнь. Всякий раз Арсений издавал удивленный мышиный писк, и мышь эта билась в таком экстатическом наслаждении, словно «Знанию и бытию» ее уже никогда не стать прежним. — Антон, хочу, чтобы ты знал, что это очень хорошо, — сказал Арсений, продолжая разминать его ладони. — Я вообще забыл, как это, — повинился Антон. — Поверь мне, ты отлично все помнишь. Это я тут, кажется, тот, кто … — поморщился Арсений, побаиваясь заканчивать мысль. — Твои интимные части тела. — Антон выпалил, пока у него еще хватало запасов смелости. — Могу я им что-то предложить? Арсений вздохнул и неопределенно помотал головой. Ему было хорошо за семьдесят, и Антон допускал мысль о том, что в таком щепетильном деле нужно поступать, как с комнатами в его доме — прежде чем хвататься за дверную ручку, лучше сначала спросить. — У меня есть некоторые журналы, — наконец туманно ответил Арсений. — Очень интересно, — большим пальцем Антон провел ему от переносицы ко лбу, чтобы Арсений перестал хмуриться от волнения. — Какие, например? — Скажем, «Глаз Ориона». У меня годовая подписка, если хочешь знать. Антон очень, очень постарался сохранить лицо. Смеяться было нельзя. Это выглядело бы бесчестно и грубо. — Ты пробовал удовлетворять себя, глядя на Кашпировского, я правильно понял? Арсений положил голову в чужую ладонь так доверчиво и устало, что желание прыснуть улетучилось мгновенно. — Удовлетворять? Этого я не утверждал, — медленно сказал Арсений. — Возможно, я просто восхищался его потрясающей линией роста волос. — Арсений, боюсь, все это время ты любовался на парик. Я читал в «Доводах и событиях»: Кашпировский уже лет двадцать носит накладку. Арсений уставился на него, будто Антон сказал нечто невероятно умное. Радужки его вмиг потемнели, и голосом ниже на полтона Арсений распорядился: — Обрати внимание: ширинка моих брюк — на пуговицах. Нашел в старой винтажке на севере. А еще у этой модели отличная посадка. — Понял. Антон аккуратно вынул из петель пуговицы и отодвинул язычок замка вниз. Арсений наблюдал за каждым его движением с жадностью и нетерпением. Следом Антон спустил резинку хлопковых трусов, проведя ладонью от худого, сложенного полосками сухой кожи живота Арсения до головки мягкого члена. Арсений от одного этого жеста шумно вобрал носом воздух, но не проронил ни слова. Просто смотрел и смотрел, как Антон потирается о его живот щекой, проводит носом по напрягшемуся боку, как приникает языком к члену, вылизывая его с обеих сторон и касаясь влажным краем мошонки. — Такой нежный, — едва слышно пробормотал Антон. — Давай, ну же, — задыхаясь, попросил Арсений. Слюны во рту стало совсем много, и Антон кивнул, прежде чем положить головку члена в рот, невесомо гладя и проходясь по нему языком. Он чувствовал слабые толчки крови через тонкую кожу, однако ничего не произошло, и ствол оставался мягким и податливым, не желая наливаться. — Ох, — протянул Арсений. — Что ж… Мы можем… — Прекрати, — отмахнулся от него Антон. Он продолжал вылизывать и целовать, и кусать краешком зубов Арсения всюду, где находилась открытая кожа. Арсений тихонько всхлипывал, когда Антон проходился языком по нижней части его живота, который, поджавшись, почти проваливался внутрь, по головке и тонкой уздечке. Руками Антон опирался об Арсениевы лодыжки, спустив ему носки и слегка задрав брючины. — Посмотри на меня, — попросил Арсений. Антон поднял голову и позволил Арсению поместить себе в рот несколько дрожащих пальцев. Арсений массировал его язык и щеки изнутри, заставляя сохранять зрительный контакт, а после жестом предложил Антону заняться собою. И пока Антон вел ладонью по своему члену, Арсений неотрывно следил за ним, ловя всякую перемену во взгляде, с жадностью и вниманием. — Я постоянно думал о тебе, — признался он, пока Антон обхватывал его пальцы губами, — это стало похоже на старческое слабоумие. Не размыкая рта, Антон улыбнулся. Таким счастливым его давно ничто не делало. Когда они пили чай, заедая «Мечтой», Антон то и дело проваливался в ленивую романтическую негу, наблюдая за бытовыми заботами Арсения: убрать чашки, протереть стол влажной тряпкой, спрятать в шкафчик сахар и с великой аккуратностью — остатки вафельного торта, с неудовольствием проверить уличный термометр, хлопотать над одной из книжных стопок, очевидно, какой-то особенно ценной. — Время летит! — спохватился Антон. — Уже половина десятого. Если хочешь успеть отправить письмо в счастливый час, пора собираться. Арсений посмурнел: — Думаешь, можно подобрать новый комплект вещей так быстро? На это потребуется минимум полдня. — А что, если ты наденешь свое первое пальто? Помнишь, темное в полоску, еще шейный платок на тебе был, зеленый, крапчатый. В смысле это моя просьба. Я не предлагаю просто ради того, чтобы сэкономить время. Застыв с мокрой чашкой в руках, Арсений кивнул: — Если хочешь, я могу надеть все то же самое. Получаса мне хватит. Он и вправду засуетился, забегал из комнаты в комнату, добавляя к костюму и платку все новые детали: там была и заколка на платок, и брошь, и даже диковинные металлические запонки. Однако чем дольше Арсений собирался, тем более взволнованным он выглядел. Спустя двадцать минут, когда он был уже полностью одет и держал в руке свежее запечатанное письмо, внутри Арсения словно прорвалась плотина. Таким разгневанным и несчастным Антон его еще не видел. Прямо посреди коридора Арсения настиг приступ, пока он баюкал в руках конверт: — Она не знает меня. Она почти меня не помнит! — завопил он, и из его искаженного криком рта подтекала слюна, опадая на подбородок. — Да и что я за отец такой? Ей было всего пять, а я махнул рукой и сказал: да, не проблема, улетайте, куда хотите, у меня куча дел, не забивай мне голову. О чем я только думал? Да я в могилу уходить буду с мыслями о ней. Я даже ни разу не видел фото внуков, понимаешь? Знаю только, что у нее мальчик и девочка. Она и писала мне всего дважды. За двадцать три года! Ничего большего я и не заслужил. У меня вообще нет права даже напоминать о себе, лезть в ее жизнь. Это такая пытка, такая вина, но я не могу иначе… Не могу не писать, или я тут же развалюсь, как трухлявая деревяшка… Антон, а что, если мои письма крадут? Что, если их на таможне, кроме тех двух, вскрыли, перетрясли и утилизировали? Это бы все объясняло. Я даже про специальные черные урны слышал. Точно, мои письма там! Они не доходят, вот она и ответила только на те, что получила. Арсений бесслезно плакал и трясся, пока его щеки оставались совершенно сухими. Антон наконец разглядел в нем это несчастье, вечное беспокойство в глазах, которое ело его поедом и причиняло боль так, как ударяет по людям старость, которая наступила после череды очень, очень плохих решений. — Арсений, ты не развалишься. — Антон сделал шаг навстречу по узкому темному коридору, куда не попадал свет из кухни и закрытых комнат. Сперва Арсений не давался, но затем все-таки позволил поддержать себя под локоть, уложил лоб Антону на плечо, продолжая содрогаться в агонии боли и стыда. — Ты справишься, — пообещал Антон, толком не понимая, откуда в нем возникла эта непрошибаемая уверенность. — Я тебе помогу. Арсений охнул и выскользнул из объятий: — Антон? — испуганным шепотом спросил он, оглядываясь по сторонам, словно сам не знал, как здесь оказался. — Что ты делаешь у меня дома? — О черт. Наверное, я мог бы и догадаться, — пробормотал Антон и быстро поднял руки в жесте безоружного. — Просто забежал к тебе перед походом на почту. Сегодня же среда. — Я должен поверить на слово? И откуда тут стремянка? — Менял лампочку в подъезде. Арсений, пожалуйста, пойдем со мной. Главное, не волнуйся. Мы сейчас прогуляемся, подышим свежим воздухом вместе, а? — Почему это я не должен волноваться? — Арсений ощупывал на себе пальто, шейный платок и даже запонки, те самые, которые он надевал в первую их встречу. — Потому что я люблю тебя, — легко признался Антон. — А я, на секундочку, знаменитый племянник Кашпировского. Могу быть также сыном или деверем. В свидетельстве о рождении я вообще записан его отцом. Слыхал, он носит накладку на башке? Такой уж он у нас в семье недотепа. Арсений наконец оттаял и усмехнулся, пряча улыбку в ладони. Антон сократил дистанцию на потерянный шаг, чтобы крепко Арсения обнять и поцеловать в висок, чувствуя, как запах страха сходит с него, исчезает до следующего приступа. — Готов? Нам пора выходить. — Готов, — кивнул Арсений, и взгляд его снова стал прежним — немного ершистым и насмешливым. Они еженедельно ходили за газетами и отправкой писем на почту, потому что это разминка для ног и полезно для сердца.