По пятам за страхом

Бункер под университетом. Внезапная бомбежка. Это впервые. В щелку видно лица людей в другой комнате (внешней, с выходом). По губам прочесть, что линия защиты уничтожена за несколько минут - они придут нас стрелять, они уже прорвались. Это еще не оглашено. Найти друга, со спины очень тихо шепнуть на ухо эту правду. Он сжимает мою руку, мы вылетаем из комнаты в коридор. Первые свидетели скорой смерти: суетящиеся санитары и учителя. Все покидают рабочие кабинеты - кто-то сказал? Где-то уже случилась стрельба? Бежим с другом на второй этаж, буквально убегаем от взглядов немцев. Внизу хаос, он только начался, но мне так страшно. Большая аудитория с проектором и оранжереей. Здесь так тихо. Можно притвориться, что ничего не происходит. Звуки пальбы и истошные крики за стеной, дверьми, окнами. Как долго это будет происходить? Как долго мы продержимся в этой комнате?

***

Университет захвачен. Я не знаю, почему мы все еще живы. Немцы ненавидят гомосексуальность — это мы узнали из их многочисленных разговоров. Мой единственный живой друг гомосексуален. В один день нас застают. Друг остается стоять, не успевает спрятаться или помогает успеть мне. Все так быстро. Входит офицер. Он иногда ведет тут подобие лекций. Немцы чувствуют себя такими умными и важными в стенах университета, даже если изучают в основном все новые и новые способы бойни. Офицер проходит в аудиторию. Не спеша, ленивым, скрипучим шагом кожаных ботинок двигается к замершему другу. Кот в мышиной норе. Помогите. Я не могу закрыть глаза. Друг оживает. Смотрит прямо в глаза офицеру и усмехается. - Профессор, а я Вас ждал. Мне так понравилась Ваша последняя лекция. Но Вы не оценили моего эссе! А ведь я включил Вашу цитату, «Гомосексуалисты - язва на земле нашего благородного общества»... Могу ли я рассчитывать на пересдачу? Его руки находят оставленный бланк на одной из парт. Это так не важно, что там. Его пальцы сжимают лист чуть сильнее нужного. Я это вижу. Я чувствую, что это видит и офицер. Немец поддерживает игру. Его голос - патока. С каждым словом он подбирается все ближе. Мой друг смотрит в глаза смерти не отрываясь. - Совершенно верно...юное дарование. Гомосексуалисты должны умереть. Рука немца небрежно принимает протянутый бланк. Никто из актеров сцены даже не смотрит на реквизит. Глаза в глаза. Пальцы скользят по исписанной бумаге. Каждое движение сопровождается словом: - Нет ничего отвратительнее мужеложства... противоестественное... поганое... явление. Животное. Мышку поймала кошка. Слишком близко даже по меркам добрых друзей. Немец, как и всегда заслушивается собственными голосом: - Я обычно не дозволяю студентам пересдач. Право на ошибку остается правом только на бумаге. Действие - неумолимо, и увы, единоразово... Я не могу не поощрить попытку действия, когда оно направлено на воплощение верной Идеи. Я даю Вам право... продемонстрировать Ваши слова мне на деле. Последний гвоздь он вбивает в могилу мученика, почти целуя в губы. Мне чудится, что мы в храме из моего детства. Мне страшно представить, что друг все еще жив от того, что будет с ним дальше. - ...Рискнете? Они не разрывают контакт. Немец буквально уносит моего друга из аудитории, тащит за собой, не выходя из образа преподавателя: покровительственно кладет ладонь на заднюю сторону его шеи. Я вижу, как рука едва заметно проходится пальцами в намеке на поглаживание. Он буквально стирает моего друга из жизни. Мне уже не страшно. Я не понимаю зачем я живу.

***

В оранжерее цветут цветы. Их садовник, наверное, уже столько раз успел умереть. Мне не удалось ни единожды. Дверь скрипит, но не поддается. Теперь вход в аудиторию только по грубой деревянной лестнице, подставленной к потолку. Там, наверху - обсерватория. Там звезды и небо. Об этом я вновь узнаю из разговоров. Мне так хочется уйти в небо. Лестница скрипит. Тело прячется быстрее, чем я успеваю осознать. Я всегда нахожусь в тени. Я всегда подглядывать за жизнью. Стук каблуков по выцветшему кафелю. За цветением оранжереи не слышно ее парфюма, но я уверена, что он не изменился. Она не изменилась. Быть может слегка? Или это только тень от ее вычурной шляпки на лице, я не знаю. Знаю только, что она здесь. Снова любуется на свой сад. Вдыхает аромат цветов и живетживетживет. Она двигается по длинной траншее сада, идет в мою сторону. Господи, нет. Я ненавижу это. Я так счастлива ее видеть. Я пытаюсь срастись с землей, припадаю к ней, как животное. Двигаюсь по дуге. Она - хищник в засаде. Или это я? Мы поменялись местами. Я почти никогда не выхожу на эту точку. Слишком открыто. Слишком светло. С этой стороны я вижу всю аудиторию. Совсем рядом парта, где был чертов заполненный бланк. Я вижу дверь, которая забрала моего друга. Я не смотрю на дверь, я смотрю только на нее. Этот танец продолжается. На секунду мне кажется, что мы встречаемся глазами, но она смотрит на хризантемы. Я еще никогда не была так испугана и рада одновременно. А потом ее каблуки чуть убыстряют стук. Она все также обходит сад. Но вернувшись на исходную позицию (К парте. Это не важно), она не останавливается в движении. Я слишком открыта, я двигаюсь гораздо медленнее. Я все еще слышу запах хризантем. Она смотрит поверх моего лица. Я - лиса, знающая, что она уже в тисках смерти, но все еще думающая увильнуть: юркаю в бок, ближе к ней, пытаюсь обойти ее по небольшой дуге.  - Мы так давно не виделись, дорогие… как же вы тут все это время без меня… Последнее полушепотом, она наконец остановилась. Я - собака у ног хозяйки. Она смотрит мне прямо в лицо. И ее парфюм, такой знакомый, держит меня на месте сильнее любого поводка. - Пожалуйста…помоги мне… Ее лицо трескается. Как в замедленной съемке я наблюдаю снег из пудры. Часть меня созерцает, как оседают крупицы ее макияжа на блеклый камень. Я не понимаю, как оказываюсь в положении человека. Ее лицо теперь наравне с моим. Ее рука до невозможного нежная - сейчас я чувствую, как мне больно от ее касания. - Ты не можешь! Господи…дорогая! Мне нельзя… Я не понимаю эмоций на ее лице. Я - пружина. Я слышу голоса над нами и стук в дверь. Я начинаю звенеть. Но похоже это только в моей голове. Я не знаю, как оказываюсь в другой части комнаты. Рвусь спрятаться в огромный шкаф, где раньше висели ее вещи. Теперь здесь только наряды для войны. Она бежит за мной. Я ничего не вижу. На лице ужасно сыро, я двигаюсь на ощупь. Я как будто только родившийся, слепой котенок. Тыкаюсь руками в стенку шкафа, судорожно открываю проход. Она уже рядом. Она толкает меня еще глубже. Еще одна створка - откуда? - Быстрее…Там прятались цыгане. Их пути. Иди еще глубже. Давай же, дорогая. Я ничего не слышу кроме звона. Мои руки что-то двигают, я куда-то лечу. Здесь очень холодно. И почему-то не так темно, как в шкафу. Пространство небольшое, тут едва можно встать в полный рост. Все занимает огромная дверь и железный засов. В прорези засова дует ветер. Он холодит мое зареванное лицо. Я вижу, но не осознаю свод пещер, виднеющихся в щели засова. Я не понимаю, можно ли испугаться сильнее. На ум приходят все рассказы о запертых под университетами людях. О монстрах, бродящих в темноте. Оказывается - можно. Я - мурашки, я - озноб. Очень тихий, но методичный стук. С той стороны двери.