На перекрёстках судеб

Темно. Выгоревшая лампочка мигает, слабо освещая помещение. Антон идёт по коридору в свою комнату, но что-то не так. Комната кажется узкой, потолки давят, а тени в углах сгущаются до почти чёрного. Он слышит скрип пола позади себя, хотя знает, что один. Родители ссорятся снизу, а Оля смотрит мультики у себя. И всё же ощущение присутствия не отпускает: где-то за спиной, на границе зрения, движутся тёмные силуэты. Они вытянуты, без черт, но в их неподвижности – жуткая угроза. Он поворачивается – пусто, но пространство будто сжимается. Хочется верить, что это всё таки Оля, что сейчас он успокоится, услышав её голос и заверив себя, что всё нормально. Но противное ощущение, смешанное с тревожностью, не отпускает. Это ощущение чёрное, как силуэты, которые мерещатся ему на периферическом поле зрения, противное и...странное. Что-то крутит желудок, как будто хочет завязать из него узел. Антон садится за стол, пытается сосредоточиться на книге, на домашнем задании, но страницы кажутся размытыми, а чужой шёпот снова звучит в ушах – приглушённый, но невыносимый. И нет, не Олин. Это даже не крики родителей, которые, кстати говоря почему-то затихли в один миг. Это их шёпот. Этих существ. Внутри поднимается паника. Страх становится единственным спутником. Дыхание учащается, сердце колотится. Антон поднимает взгляд — и чёрные силуэты снова появляются. Но уже не только на грани бокового зрения – теперь они в углах, растут в отражении на стекле окна, в зеркале на стене, в полумраке коридора. Вдруг лампа погасает. Антон пытается включить её, но лампа моргает, как и перегоревшая лампочка в коридоре, и свет растекается по стенам пятнами, как тёмная вода. Шёпот усиливается, напоминая жужжание мух. Хочется заткнуть уши, но даже когда Антон закрывает их руками слышит этот мерзкий звук. Лампа мигает ещё пару раз прежде чем перед Антоном появляется он сам. Этот Антон точно такой же, как и тот, что сидит по ту сторону стола, но одновременно и другой. Он сидит напротив, улыбаясь вовсе не по-доброму. Настоящий Антон пугается. Хочет отодвинуться от стола как можно дальше, но стул будто прибили к полу гвоздями. Ещё через пару миганий лампы в руке ненастоящего Антона появляется нож. Небольшой, но всё же нож. И видно, что не тупой. Антону хочется инстинктивно вскочить и убежать как можно дальше, но его словно привязали к стулу невидимой верёвкой. Однако сердце по-настоящему замирает, когда свет стабилизируется и в одной руке клон держит нож, а в другой... Олю… За шею. Настоящего Антона будто ледяной водой окатили. Затем клон приставил к Олиному горлу лезвие. Антону будто воздух выбило из лёгких. На мгновенье всё замерло. В висках застучало, в ушах зазвенело. Вперемешку с шёпотом, напоминающим телевизионные помехи, стало невыносимо. Хотелось бить себя руками по голове, лишь бы выбить этот звук изнутри. Волна паники и страха вновь ударила по Антону, только намного мощнее, чем в первый раз. Оля плачет. И она очевидно напугана. Очень напугана. Гораздо сильнее, чем Антон. — Тоша, – со слезами на глазах сипло проговаривает она, смотря на настоящего Антона, будто это он приставил нож к её горлу, – Зачем ты это делаешь?... «Это не я!» – застряло в горле, не сумев вырваться наружу. Хотелось закричать, но рот будто закрыли на неоткрываемый замок. — Пожалуйста, перестань, – всхлипывая продолжала сестра, слабо пытаясь отпихнуть руку ненастоящего Антона, которой он её держал, – Мне страшно… Антон попытался дёрнуться на стуле – безуспешно. Движения будто сковало цепью. «Отпусти её!» – хотелось заорать, что есть мочи, однако язык словно прилип к нёбу, став тяжёлым. Антона терзала жажда брыкаться, дёргаться, да хоть биться в конвульсиях, лишь бы вырвать сестру из рук этого урода. Хотя по сути это и был он сам. — Тош, я... Сестра не договорила. Вернее, ей не дали договорить. Потому что клон одним лёгким движением руки просто взял и перерезал Оле горло. Сначала ей стало трудно дышать, пока были силы она ещё пыталась его поцарапать, а потом... Глаза так и застыли, смотря вверх, и в следующее мгновение голова сестры с, казалось, оглушающим звуком упала на пол. Антон так и застыл от ужаса. Он сначала не переварил то, что произошло на его глазах. Кислород будто перекрыли. А потом он задышал часто-часто, за считанные секунды просто разрыдавшись, спустя буквально две минуты этой моральной пытки. Движения почему-то наконец стали доступными, как и голос, поэтому Антон бессознательно зарылся руками в волосы, чуть ли не вырывая их с корнем, заорав во всю глотку. Он упал со стула на колени, оседая на пол. Антон посмотрел перед собой - на Олину голову, после чего подполз ближе. – Нет, нет, нет... – тихо шептал он в полубреду. Казалось, что это просто галлюцинация, разукрашенный бред его фантазии, однако всё было как на яву. Через несколько минут истерики он поднял глаза на того, кто сделал это с его сестрой. — Зачем?! – закричал Антон вне себя от горя, смотря на него, – Зачем ты это сделал?! Но тот, кто сидел напротив него, не ответил. Антон был в гневе. Нет, по венам начинала растекаться самая настоящая ярость. Даже ничего не скажет? — Отвечай! – заорал Антон ему в лицо. Но ответа так и не последовало. Фигура клона начала растворяться в пространстве, приобретая такие же очертания чёрных силуэтов, находящихся здесь. Они возвышались высоко над Антоном, окутывая своими тенями весь потолок, а затем в один миг все разом исчезли. Антон вновь посмотрел на Олино тело. И голову, лежащую рядом с ним. Тело по новой прошибло ужасом. Свет снова замигал. Через какое-то из Олиных глаз поползли насекомые. Разные – от больших до маленьких, а самое главное – омерзительные. Дыхание опять участилось. Антон отпрянул, словно его током ударило, отползая назад, но комната будто вновь начала сужаться и стала ещё меньше, чем до этого. Когда он упёрся спиной о стену, утирая рукавом слёзы и пытаясь совладать с собственным зрением, всё тело сестры уже было покрыто насекомыми. Они буквально пожирали его, лакомились, хотели поглотить без остатка. Антон не знал, что делать. Рассудок помутило окончательно. Ему казалось, что он сходит с ума. Насекомые всё вылезали и вылезали из тела сестры и в какой-то момент направились к Антону, начиная облазить и его. Антон пытался смахнуть их с себя, стряхнуть, но их было настолько много, что это не увенчалось успехом. В последний раз Антон пронзительно закричал, перед тем, как маленькие создания забрались к нему в глотку, блокируя возможность дышать. А после свет снова погасило, и перед глазами вновь появилась комната. Только уже не та, в которой лежало Олино тело. Другая. Тут было тихо. Без этого отвратительно чужого шёпота, грохучещего в черепной коробке. Антон длинно выдохнул.   «Кошмар» – пронеслось в голове.   Потерев глаза, он потянулся к прикроватной тумбочке, поднося к губам стакан с водой.   Из-за мутной пелены собственного зрения, казалось, что в тёмной комнате кто-то есть.   Силуэты, преследующие его практически всю жизнь, не давая покоя.   По спине неприятно текли капли холодного пота. Хотелось умыться. Желательно, ледяной водой. Будто так можно смыть остатки кошмара изнутри головы, а не снаружи.   Антон поставил стакан обратно на тумбочку. Подобрав с неё очки, нацепил их на переносицу. Пусть и в полумраке, но всё стало чётче. Комната приобрела свои обыкновенные очертания.   Никого там не было. Никаких силуэтов.   Антон в очередной раз убедился, что это просто его больное воображение, невесело про себя усмехнувшись. Он выбрался из-под одеяла, которое сползло почти ниже пояса, и, слегка пошатываясь, пошёл в ванную. В темноте он нащупал выключатель и закрыл за собой дверь, когда загорелся свет. В зеркале над умывальником отразилось лицо, ещё не до конца проснувшееся и уставшее. Повернув маховик крана в раковине зашумела вода. Очки привычным движением легли на полку под зеркалом. Сначала Антон подставил под воду ладони, потом умыл лицо, стараясь окончательно проснуться. Ещё раз щёлкнув выключателем, он вышел из ванной и вернулся в спальню.   Антон тихо лёг обратно, но всё равно разбудил рядом спящего, даже не успев проверить.   — Что случилось? – послышалось сонным хриплым голосом.   Рома всегда спал очень чутко.   — За водой ходил, – нашёлся с ответом Антон, – Извини, что разбудил.   Даже в темноте было видно, как Ромины брови слегка сошлись на переносице, хмурясь.     – Ты пил до того, как встал, – Ромка немного выкутался из одеяла.    Антон промолчал.   Брюнет нащупал в темноте его руку, дотрагиваясь до практически ледяной ладони, из-за чего её слегка обожгло, потому что Ромины руки, напротив, были тёплыми.   — Она гораздо холоднее, чем обычно, – не очень довольно констатировал зеленоглазый.   Антон пожал плечами.  — Знаю, – сухо согласился он, переводя взгляд на окно. Добавить было нечего. За окном хрустела стужа, и редкие снежинки стучали в стекло, будто пробуя на прочность ночную тишину.    — Опять? – спросил Рома, приподнимаясь на локте.   Чужое молчание и отведённый взгляд говорили сами за себя.   Вздохнув, Ромка отпустил руку Антона, отодвигаясь от него.   Немое приглашение лечь рядом не заставило себя особо ждать.   Антон лёг на свою половину кровати, укрываясь.   Оба разместились на спине. Рома закинул сцепленные руки за голову, Антон же сцепил их в зоне живота.   Ненадолго повисла тишина.   Город был тих – машины проезжали редко, на тротуаре не было слышно ни шагов, ни голосов. Всё словно замедлилось, притихло, укуталось в снег и ночь.    — Что там? – начал Рома издалека, заговорив первым, – Что снилось? Олин плач вперемешку с её перепуганным лицом воспроизвелись в сознании, заставляя поморщиться. — Как обычно, – спокойно ответил Антон, – Ничего нового и утешающего.   Впервые кошмары посетили Антона в двенадцать лет. Не было какой-то определенной закономерности их пребывания, всегда было по-разному. Зато они определенно производили отрицательный эффект.   — Оля? – послышалось рядом также спокойно.   В голове невольно прокрутилась картинка отрезанной Олиной головы, лежащей рядом с её телом, кишащим насекомыми.   Гадость. Продолжая рассматривать потолок, Антон ответил лаконичным:   — Да.   Тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь шторы, оставляя на потолке размытые отблески – холодноватые, чуть мерцающие, как лёд в замёрзших лужах.   — Не знаю, почему мне опять это приснилось, – задумчиво произнёс Антон вслух. Кошмары не посещали Антона уже давненько. Что-то около девяти месяцев, кажется... Да, точно, перед тем, как ему исполнилось двадцать три.   — Тох.   — М?   — Олька где сейчас?   Сразу понятно стало, к чему он ведёт. Хотя, что удивительного, если каждый раз после таких снов примерно одна и та же схема.   — В Екатеринбурге. Уже почти двенадцатый год чаще всего Антону снится один и тот же кошмар. А именно то, что он сам убивает свою сестру. Хоть это и не он. Но Антон ненавидит своего двойника, из-за которого Оля думает, что он, настоящий, приставляет к её горлу нож. Однако... Это уже не действует на него так, как действовало раньше. Слишком многое с тех пор изменилось. — Правильно, – безмятежно продолжал Ромка, – А с кем?   Тем не менее Антон знал, что надо просто отвечать на вопросы, как будто отвечаешь на них в первый раз.   — С Кешей. И стоит отдать должное – приземление на землю и какие-то столь очевидные вещи, произнесённые вслух, успокаивали.   — Да, – сказал Рома, добавляя, – Этот недоделанный интеллигентишка, конечно, попугай тот ещё, но за Ольку в ебло может бодро дать.   Антон коротко рассмеялся.   — До сих пор называешь его попугаем?   Рома умел разрядить обстановку. И это только одна из ярких черт, отличающих его от других.   — Ясен пень! – тут же отозвался Ромка, – Чтоб не расслаблялся, и яйца в колготах держал!   Выдержав паузу, Рома перевернулся на бок — к Антону.   Потянувшись рукой к чужим сцепленным ладонями, он дотронулся до одной, призывая на себя посмотреть.   Антон повернул на него голову, сталкиваясь глазами.   Зелёные. Твёрдые. Спокойные.   — С ней всё нормально, – сказал он почти убедительно , – Это был всего лишь сон.   Всего лишь сон.   Хотелось бы, чтобы это можно было принять проще, чем оно есть на самом деле.   Но Антон не хочет думать об этом ни сейчас, ни потом. Он уже давно не ребёнок.   — Да, – сказал он, – Ты прав.   Ромины глаза завораживали. Неяркий, приглушённый оттенок, словно лесное озеро в пасмурный день. А сейчас, в полумраке, они казались чёрными.   Антон перевернулся на бок – лицом к Роме.   — Мы оба знаем, что на него можно положиться.   Рома не врал. Кеша сделал достаточно, чтобы заслужить доверие и уважение к своей персоне. Пусть и вёл себя сначала как полный утырок.   — Я знаю, –  негромко отозвался Антон.   Вновь воцарилось молчание. Уютное и привычное. За окном свистел ветер, завывая в узких переулках.  — Холодно? – спросил Рома.   Ромина ладонь легла поверх Антоновой, окутывая её не полностью. Наполовину, тыльной стороной, едва цепляя всего три чужих пальца и немного сжимая. Ладонь Антона была ещё холодной, но не такой ледяной, как до этого.   – Теплее.   Тихо хмыкнув, Рома предложил ненавязчиво, но взглядом, как и тактильно, пока не отпускал:   – Может, чаю?   Антон улыбнулся.   – Нет, спасибо, – с теплотой ответил он, отрывая кусочек от своего небольшого запаса, – Давай спать. Рома ещё раз скользнул взглядом по чужому лицу. В чём- то для себя убедившись, он без препирательств согласился:   – Как скажешь.   Рома потянулся рукой к лицу Антона, стягивая очки. Это действие заставило невольно прищуриться – Ромкино лицо перед глазами размылось.   Тот привстал на локте, разворачиваясь к тумбочке. Отправив на неё очки, вновь улёгся рядом.   Антон плохо видел его лицо без очков. Но всё равно смотрел на него. Как всегда. Они ведь были ему для этого не нужны с учётом того, что он наизусть знал расположение чего либо на нём. Начиная с небольших шрамов, заканчивая маленькими родинками. Тем не менее рассматривать его спящее лицо, будто рассматриваешь впервые, было уже чем-то обыденным. Сокровенным и, в каком-то смысле, интимным. Благо, его ловили за этим всего пару раз.   Рома действительно был красивым.   Люди искусства, как, например, Антон, часто замечают то, чего не замечают другие, находя в этом что-то по-своему прекрасное и интерпретируя тоже. Это ведь не была та красота, что бросается в глаза — не из тех, что замечают в толпе. Нет. Это была тишина во взгляде, резкость черт, которые, как бы странно не звучало, выглядели мягкими – надо было просто капнуть поглубже и узнать получше. Что-то в том, как ресницы лежат на щеке, как брови чуть приподняты во сне, как губы слегка приоткрыты — будто он вот-вот что-то скажет.   Антон чуть сдвинулся, чтобы удобнее было смотреть. Просто смотреть. На родное лицо, в котором не было ничего гламурного или киношного. Но была точность. Была какая-то честность, не требующая украшений.     Не было нужды в громких словах. Только тихое, уверенное «мы». Привычное, как его шаги за спиной. Родное, как рубцы на коже — не болят, но навсегда с тобой. Как голос, который до сих пор ищешь в шумной толпе. Смотря на его лицо в груди разворачивалось привычное ощущение, греющее и душу. Ни волнения, ни страха — только тёплая, устойчивая радость. Не праздничная — бытовая. Надёжная. Как тёплый чай в мороз. Как вечерний свет в доме, где всегда ждут.   Антон вспомнил, как на прошлой неделе Рома снова выгнул бровь, увидев, что блондин собирается выйти без перчаток. «Опять будешь ныть, что пальцы задубели?» – серьёзно спросил он, скрестив руки и не дожидаясь ответа, сунул Антону в руки те самые чёрные перчатки, которые последний почему-то всё время забывал, а Рома – никогда.   Антон тогда проворчал что-то в духе: «Да не буду я ныть, Господи! Я тебе, что, маленький что ли?», закатил глаза, надел их – и улыбнулся украдкой. Потому что знал: в этом и есть оно. Не в признаниях, не в сюрпризах, а в перчатках. В контроле температуры его рук. В том, что он снова напомнит, снова подаст, снова сделает, потому что так — правильно.   Да, именно правильно. Эта ночь, эта комната, это дыхание рядом — не случайность, а логичное продолжение всего, что они прошли. Ведь они прошли уже всё, что бывает в фильмах и в тишине кухонь: ссоры на изломе, молчание, что ранит сильнее слов, компромиссы, на которые не хотелось идти, и возвращения, после которых дышать становилось легче. Они учились быть вместе – не красивыми, не идеальными, а настоящими. Там, где есть усталость, сбившийся ритм – и всё равно любовь.   И в этом для Антона и было счастье.   Он улыбнулся сам себе.   Прошло несколько минут, прежде чем Антон тихо позвал:   — Ром.   Тот, кажется, уже почти провалился в сон, сонно промычав:   — М?   Антон произнёс тихое, но очень искреннее:   — Спасибо.   Антон действительно был ему благодарен.    За всё.   Через пару тихих мгновений на его макушке оказалась большая ладонь, шутливо встрёпывая волосы.   — Спи уже, – полусонно разлепив глаза, ответил Рома с явной улыбкой в голосе, беззлобно добавив, – Фраер.   Антон ещё раз улыбнулся, закрывая глаза. Ночь была вязкой и тёмной, лишь снег мерцал редкими бликами под одинокими огнями фонарей. А на душе у Антона было спокойно.   Бессознательно он слышал, как Ромка рядом начинает сопеть.   Проваливаясь в сон, в голове ещё раз всплыл отрывок кошмара и сразу стёрся. Ведь Антон знал, что в душе это его давно не волнует. Что у него есть ради чего жить и зацикливаться на прошлом не стоит.