Cigarettes and Coffee Kisses

      Зажжённая сигарета тлела, серые хлопья пепла падали на землю из открытого окна, а табак оседал в лёгких, медленно убивая изнутри. Пачка сигарет, купленная вчера вечером, почти опустела, а легче не становилось. Непонятное чувство тревожности не уходило, давило на виски, загоняло в угол и заставляло пальцы дрожать.       На языке чувствовался привкус табака с нотками разочарования.       Все внутренности словно стянули в тугой узел и били под рёбра раз за разом. Фрэнсис, как бы не старался, не мог справиться с этим. Он пытался утопить все чувства и переживания в алкоголе, но не получалось.Он думал, думал и думал.       Мысли в голове кричали так громко, а сам Абернати оставался немым.       Словно сам утонул.       Чувство такое, что его вывернули наизнанку, вытащили все органы и оставили так.       Он ненавидел это ощущение. Так всегда было с Чарльзом. Маколей приходил к нему, заставлял его сердце биться чаще, а ладони потеть.       А потом уходил, ломая рёбра и вырывая сердце.       Оставлял после себя мятые простыни, неприятный запах перегара, своих дешёвых сигарет и всепоглощающие тревожность, отчаяние и безысходность. Чарльз убивал Фрэнсис также медленно, как сигареты. Сжигал всё изнутри, разрушая и не останавливаясь.       С особой изящереностью.       Оставлял самые уродливые шрамы и самые кровоточащие раны.       Фрэнсис не мог бросить.       Ещё одна вредная привычка.       Особая форма мазохизма.       Но причиной его состояния сейчас был вовсе не Чарльз. Фрэнсин думал о Ричарде. Думал и ненавидел себя за эти мысли. Фрэнсис ненавидел его тёмные волосы, ненавидел его склонность к вранью, ненавидел запах крепкого чёрного кофе и дешёвого одеколона, которым пропахли все вещи Пэйпена. Фрэнсис ненавидел его серый свитер и самого Ричарда в нём.       Совершенная безвкусица.       Как и все то, что Фрэнсис говорил и делал рядом с ним.       Всё казалось глупым и совершенно неуместным. Он просто не знал, не понимал, как себя вести и что с этим делать. Фрэнсису было стыдно за тот смазанный, идиотский поцелуй, за трясущиеся мокрые руки и стучащее сердце. Фрэнсису было стыдно, что он не мог отвести глаз от Ричарда, когда тот что-то говорил или когда тот в одиночестве делал домашнее задание в библиотеке.       Потому что всё это неправильно.       Потому что у Фрэнсиса был Чарльз.       Всё.       А потом, совершенно случайно, в его жизнь неуклюже ввалился Ричард. Занял всё место в мыслях и засел где-то внутри. Засел так глубоко, где-то на подкорке головного мозга, а его небрежный образ отпечатался на сетчатке глаза. Каждую секунду маячил где-то на периферии сознания.       Всё это было неправильно. Изначально неправильно. Абсолютно. От и до.       Неправильно то, что он чувствует и к кому.       Его периодические связи с Чарльзом даже отношениями назвать было нельзя. Быстрые, короткие мгновения, не приносящие настоящего удовольствия, но вошедшие в привычку.       Никаких чувств, никакой любви.       Только больная привязанность и желание быть нужным.       Хоть кому-то.       Чарльз приходил только пьяным, еле соображающим, не мог и двух слов связать. А Фрэнсис всегда был трезвым и помнил всё до мельчайших деталей, прокручивая их в голове. Быстро, грубо, без слов и совершенно без чувств. На автомате, заглушая внутреннюю боль и громкие мысли.       Фрэнсису так хотелось быть нужным. И он позволял пользоваться. Своей добротой, своей постелью, своим сердцем. Он позволял Чарльзу топтать его чувства и говорить гадости. Он позволял Маколею загонять его в угол и доводить до отчаяния, сводя на ноль всё хорошее, что он чувствовал. Он позволял этой зависимости дойти до крайности и абсурдности.       Потому что только так Чарльз его замечал.       Потому что только так Фрэнсис мог быть с ним.       И не важно сколько костей сломано и сколько кровоточащих порезов на запястьях.       Мелочи.       А потом вдруг появился Ричард и что-то изменилось. Весь такой приличный, умный и перспективный молодой человек. Только вот патологический лжец, который к тому-же боится признаться самому себе в чувствах. Обманывает не только других, но и себя самого.       Но с Ричардом всё было по-другому.       Он не срывал на Фрэнсисе злость, он ездил с ним на приёмы к врачам, он слушал его редкие душевные излияния, изредка разделял с ним пачку сигарет. Ричард никогда не говорил Фрэнсису ничего плохого, всегда был до неприличия тактичным и даже излишне вежливым. Он не загонял его в угол и не сжимал пальцами горло.       Рядом с Ричардом Фрэнсис не задыхался от отчаяния, не чувствовал, что его медленно режут по частям и почти забыл о изуродованных запястьях.       С Ричардом всё было по-другому до этого момента. До момента пока всё это не зашло слишком далеко.       До того момента пока Фрэнсис не понял, что тот поцелуй был, пусть и глупостью, но самой правильной глупостью за всю его жизнь.       В тот момент это казалось чем-то необходимым, чем-то правильным.       Абернати не чувствовал ни запаха перегара, ни алкоголя вперемешку с табаком на его губах. Он чувствовал запах крепкого чёрного кофе и дешёвого одеколона.       И это понравилось ему гораздо больше.       Ричард, растерянный и совершенно озадаченный, в рубашке наизнанку, растрёпанный и раскрасневшийся – наверное самое очаровательное, что он видел за долгое время.       Фрэнсису хотелось бы это повторить. Только на этот раз без неловкости и глупых оправданий. Без недомолвок и недосказанностей.       Честно. По-настоящему. Первый раз в его жизни.       Потому что с Ричадам хочется искренне.       Хочется взять его вечно холодные руки в свои, хочется подавать ему чашку горячего кофе, хочется слушать с ним пластинки любимой группы и хочется наконец-то купить ему новый свитер и избавиться от этой серой бесформенной безвкусицы.       Хочется забыть о Чарльзе и обо всей той боли, что он принёс с собой. Хочется вычеркнуть это из жизни и не вспоминать.       Хочется просто наконец-то быть действительно нужным кому-то.       Ричарду.       Но Пэйпен ведь никогда не признается себе. Он будет обманывать всех вокруг и себя самого. Что между ними только дружба. Что всё это ничего не значит.       Всё это было неправильно. Изначально неправильно. Абсолютно. От и до.       Где-то в параллельной вселенной, наверное, всё по-другому. Где-то там далеко, другой Фрэнсис наверное счастлив.Там, наверное, всё проще.       Там у них с Ричардом, наверное, есть будущее, а с Чарльзом нет прошлого.       Вдруг тишину комнаты нарушает стук в дверь. Фрэнсис вздрагивает.       Стучат в крышку его гроба.       И он знает кто.       Абернати выбрасывает окурок, делает глубокий вдох и дрожащими пальцами приглаживает растрепавшиеся волосы. Страшно так, что колени подгибаются, а сердце стучит так, будто ещё немного и остановится.       Ричард. Это ведь Ричард, да...?       Пожалуйста...       Два широких шага и абсолютная нерешительность. Открыть дверь страшно. Увидеть за ней Чарльза страшно. Не увидеть за ней Ричарда ещё страшнее.       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...       – Фрэнсис, это я... – сбивчиво, неловко. – Открой пожалуйста, нужно поговорить.       И в этот момент комната плывёт и сердце кажется останавливается. Потому что это Ричард. Прямо здесь, прямо за дверью. Фрэнсис больше не соображает, нервно дёргает ручку и слишком резко распахивает дверь.       Ричард стоит прямо перед ним, неловко опустив глаза. В сером свитере. И почему-то именно сейчас эта чёртова безвкусица не кажется такой уж кошмарной.       – Привет – севшим после долгого молчания голосом, произносит Абернати.       Фрэнсис борется со своими мыслями, шепчущими ему закрыть дверь и спрятаться в шкафу, поднимает глаза и позволяет себе пройтись по юноше взглядом. А Ричард, как всегда, слегка небрежен и, как всегда, избегает смотреть в глаза.       – Я могу зайти? – спрашивает Пэйпен, по-прежнему на него не глядя.       – Конечно.       Как-будто ответ мог быть другим.       – Я...хотел... – начинает Ричард и тут же замолкает. – Слушай...я... мы.       Пэйпен и двух слов связать не может. И Фрэнсис знает, что он сейчас в конец засмущается, разозлится на самого себя и просто уйдёт. Поэтому он делает несколько шагов вперёд, оказываясь совсем близко.       – Ричард, – тихо начинает Абернати. – Ты хочешь сказать, что это было ошибкой?       Фрэнсис ведь знает ответ – «да, хочу».       Потому что всё это было неправильно. Изначально неправильно. Абсолютно. От и до.       Фрэнсис знает, но надеется на другой ответ. Потому что иначе ему конец.       Пожалуйста...       Пэйпен поднимает на него глаза. И Фрэнсис видит там столько всего. Столько сомнений, столько слов. Внутренняя борьба, о которой он ничего не знает.       – Ричард? – повторяет Абернати шёпотом.       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...       – Нет. Я хочу сказать, что это не было ошибкой.       Да быть того не может.       И в этот момент Фрэнсис чувствует то же, что при ударе под рёбра. Воздуха не хватает, слов тоже.       – Я просто... – Ричард делает паузу и в этот момент Фрэнсису кажется, что у него вся жизнь перед глазами проносится. – Я просто боюсь причинить тебе боль...       Фрэнсису кажется, что всё это просто игры его больной фантазии. Потому что этого просто быть не может.       – Причиняй, я не против. – отвечает Абернати.       И он действительно не против.       Потому что Ричарду он готов позволить и простить многое. Потому что с Ричардом по-другому, сам Ричард другой.       «Всё что угодно, только будь рядом» – именно это хочется сказать, но Фрэнсис молчит. Потому что ещё слишком рано, потому что он просто его напугает.       Но Фрэнсис скажет, обязательно скажет. Ему многое нужно сказать. А Ричард выслушает. Потому что он не Чарльз. Потому что ему не всё равно. Потому что Фрэнсис ему действительно нужен. Не для того, чтобы заглушить боль или выместить злость.       Фрэнсис просто нужен ему. Таким, какой есть.       А Фрэнсису нужен Ричард. Таким, какой есть. Даже в уродском сером свитере.       Может у них всё-таки получится? Может даже именно в этой вселенной?       Может быть.