Wiege

      Лука слегка вздрогнул и распахнул глаза, жадно вдыхая ночной воздух. Ему снился длинный сон. Так странно... Как бы ни пытался вспомнить, был близко, и все же грёзы ускользали, едва он пытался за них ухватиться. Грудь бешено вздымалась и разрывалась от боли и тревоги, тело покрылось ледяным потом. Лука медленно повернул голову к другой стороне кровати и убрал растрёпанные волосы Хёны из ее рта. Лишь когда на пальцах почувствовалось чужое спокойное дыхание, казалось, тревога и боль в груди отступили.       Причиной пробуждения стал звук из противоположной половины комнаты. Тихая усмешка сорвалась с губ.       — Снова капризничаешь?       Он встал с постели и с лёгкостью подхватил на руки беспокойно дрыгающегося в кроватке младенца. Ребенок сразу довольно загудел, так и норовясь засунуть в рот свои крохотные пальцы. Когда нежные руки отца не позволяли этого сделать, малыш улыбался своим беззубым ртом и, будто из вредности, все равно брался за свое. Лука маячил на кухне, уже отточенными движениями приготовил смесь и всучил бутылочку ребенку. Тот с радостью обхватил держащие ее руки отца и приступил к трапезе. Лука опустился на диван в гостиной, наблюдая за тем, как взгляд серых глаз медленно становится расфокусированным. Не сдержавшись, он пощекотал мягкую щечку кончиком пальца, на что ребенок попытался спрятать лицо и заерзал в его руках.       Это казалось каким-то сном. Хрупкое мягкое нечто стало неотъемлемой частью их с Хёной жизни, но осознавать это было все еще странно. Он смотрел на ребенка неотрывно, погружаясь в свои мысли. От младенца пахло сладким молоком и карамелью. А ещё Хёной. Домом. Лука оставил невесомый поцелуй на мягкой, покрытой светлым пушком макушке, вдыхая приятный запах. На душе стало так спокойно, что Лука сам не заметил, как веки стали тяжелеть. Его мысли беспорядочно кружились в голове, зацепиться хоть за одну было тяжело. Яркие образы из прошлого мелькали перед глазами, сливаясь в лишь один единственный, такой родной и любимый...       — Ещё немного, и эта бутылочка шлёпнулась бы о его лоб, пока ты клевал носом, — Хёна осторожно забрала малыша из "непутевых" рук отца. Ее тон сквозил наигранным недовольством, однако Лука даже не понимал толком, о чём идёт речь. Он медленно моргал, глядя на нее. Хёна покачала головой, едва сдержавшись от того, чтобы закатить глаза. Она слегка ущипнула щеку Луки. — С тебя хватит. Возвращайся в постель.       В теплых руках Хёны ребенок быстро расслабился. Лука никогда не понимал, как она это делала. Рассеянно кивнув ее словам, он поднялся с дивана и поплелся за ней в спальню. Однако он не спешил ложиться в постель: вместо этого встал позади Хёны около колыбели. Малыш слегка захныкал, когда его уложили на мягкое одеяльце, почувствовав смену обстановки и отсутствие заботливых рук матери. Хёна слегка качнула колыбель, пытаясь погрузить нарушителя покоя в сон. Ребенок немного ерзал и ворочался, а затем маленькие ручки и ножки обвили кусок одеяла, уголок которого мальчик погрузил в рот. Казалось, он стал медленно успокаиваться, глаза снова стали осоловелыми, веки подрагивали, когда младенец устраивался поудобнее и проваливался в сон. Лука наблюдал за этим, чувствуя, как дрожит и трепещет сердце. Его руки осторожно обвились вокруг чужой талии, губы коснулись чувствительной кожи за ухом. Хёна что-то недовольно проворчала, однако он едва ли обратил на это внимание, крепче сжав свои объятия и уткнувшись носом в изгиб шеи. Ее тонкие пальцы задумчиво крутили его обручальное кольцо, пока Лука прижимался к ее телу, не желая отпускать. В конце концов, все, что было важно сейчас — теплое, полное жизни тело в его объятиях и тихое сопение, доносящееся из колыбели.       «Hush, my child, drift into slumber In your dreams, you'll run and play in paradise. Hush, my child, gentle now, go to sleep And somewhere in that moment the lonely moon will dream.»