Раз, два, три

      Раз.       Россыпь счастливых моментов колдографиями в ее пальцах.       Летящие белые волосы и задорная улыбка — за секунду до столкновения и падения с метлы. Драко фыркает, шутливо кидая Гарри привычное оскорбление, а Гермиона за кадром закатывает глаза. Мальчишки!       Ее сосредоточенное лицо и наморщенный нос, вилка скребет тарелку, когда прямо на макушку ей прилетает помидорка из салата. В ответ тут же летит кусочек сыра, приземляясь на колдокамеру и прерывая кадр.       Они были беззаботными детьми, втянутыми в жестокую бесконечную войну.       Девочка, всегда готовая ко всему, хранящая вселенную в сумочке под рукой.       Мальчик, идущий в никуда и ни с чем, так и не отнявший жизнь по чужой указке.       И переплелись они так же внезапно, как встретились однажды ночью на кухне одного из убежищ Ордена. Он задумчиво смотрел в окно, сжимая кружку с остывшим кофе, и было что-то в его глазах — мучительное, родное, что жило и в ней. Она молча села на соседний стул, откидываясь на спинку, и он чуть подвинулся, давая ей место. И никто не проронил ни слова, но с этого, кажется, все и началось.       А продолжилось после битвы, когда ее едва не задело заклятьем. И он, резко дернув ее в сторону, практически закрыв собой, посмотрел вдруг слишком серьезно в глаза и выдохнул:       — Я не отпущу тебя, Грейнджер.       И он не отпустил.       Притираться было бы сложно, не рискуй они жизнями каждый день плечом к плечу. В таких условиях даже Драко Малфой с Роном Уизли могут стать лучшими друзьями, а новоприбывшая Пэнси Паркинсон — душой компании бешеных гриффиндорцев. Мирные дни заполняли пробелы между кровью и смертью дурачеством, готовкой, шутливыми спорами, квиддичем на заднем дворе, неловкими попытками уединиться и вечно вырастающими из-под земли то Гарри, то Роном, то близнецами. Драко раздражался и фыркал в ее волосы, она краснела и отводила взгляд, а потом украдкой снова легко касалась его губ, делая вид, что никто ничего не видит. Стараясь похитить обратно как можно больше той жизни, которой у них уже никогда не будет.       Вот он сидит за кухонным столом, она на его коленях, перебирает светлые пряди. Он что-то увлеченно объясняет, жестикулируя одной рукой, другой лениво водя вверх-вниз по ее позвоночнику, бросая взгляды, полные нежности и обожания. Пэнси за кадром хихикает — камера трясется, но они не замечают.       Вот он обнимает ее сзади за талию, прижимаясь щекой к волосам, показывает что-то вдалеке — хоть убей, не помнится. А она запоминает главное — ощущение его теплых рук, дыхание над ухом и счастье-счастье-счастье.       Его так много, что распирает грудь и не хватает дыхания, больше, чем могут вместить колдографии, больше, чем целое небо.       Два.       Его привычки, его улыбки, жесты, давно ставшие общими.       С каждым днем он врастает в нее все сильнее, оставляя тысячелетний след.       Они уже не дети — здесь каждый месяц идет за год. Они не кидаются едой на кухне, не прячутся по углам, да и на игры времени больше нет. Крови и смерти становится больше, а в передышках они остаются наедине, наслаждаясь друг другом и забывая обо всем. Она уже не смущается, как школьница, но от его поцелуев и прикосновений под кожей все так же сильно взрываются фейерверки, а по ночам в груди упрямо цветет надежда.       Конечно, все не закончится так быстро и безболезненно, как они думали.       И все же у них есть то, что сильнее всего.       Она залечивает его раны, проходится бадьяном по свежим следам боя, ругается, когда его рука скользит выше по ее бедру — «Тебя чуть не убили, а у тебя одно на уме!» Он ухмыляется, смотрит снизу вверх, и за один этот взгляд можно, кажется, простить любую глупость.       Драко учит ее танцам, рассказывает о старых традициях этикета, заученных с детства, она ему — о маггловских сказках и о том, как обращаться со смартфоном. Он находит мессенджеры весьма полезной штукой и присылает ей по двадцать сообщений на дню о совершенных мелочах. А ей нравится скользить по гостиной в его объятиях, про себя считая шаги.       Раз, два, три.       — Главное — поймать ритм, — уверенно говорит он, теплые ладони уверенно держат ее за талию, плавно ведя в нужном темпе. — Это несложный танец. Один раз научишься — и больше не забудешь.       — Как езда на велосипеде, — кивает она.       — Что за велосипед?       Гермиона смеется, утыкаясь в его плечо, пылинки кружатся хлопьями счастья в солнечном свете, и в этот момент не существует войны и страха. Только они.       — Когда все закончится, я тебе покажу.       Раз, два, три.       Он встает перед ней на одно колено на закате, и то самое, мучительно-родное в глазах не оставляет ей и шанса на другой ответ. Она не спрашивает, где он умудрился раздобыть кольцо, не сомневается, что они слишком торопятся.       Здесь каждый год идет за жизнь.       Трансфигурированная из старой скатерти фата обрамляет ее лицо, когда он обхватывает его ладонями и целует, нежно, словно в самый первый раз. Пэнси первой начинает аплодировать, Гарри и Рон громко считают секунды, а они тают в легком дуновении теплого ветра, и этот момент длится лишь одну маленькую бесконечность.       Пока не уходит в прошлое.       Все закончилось в холодный серый день.       Мокрым снегом на ее щеках. Бездушным светом из-за облаков, пробирающим до костей. И надеждой, разлетевшейся на осколки, каждый так больно режет по свежей ране, прежде чем испариться навсегда, не оставив даже пыли.       Три.       Вечная бездонная дыра на месте сердца, что невозможно даже вдохнуть без боли и кислородного яда, капля за каплей убивающего остатки души.       Раз, два, три.       Все, что у нее осталось от него.       Она дышит по привычке — заброшенной им, но впитанной ею в себя. Война продолжается, и ей приходится вставать с первыми лучами холодного солнца, идти в бой, не пытаясь подставиться под зеленую вспышку. Прикрывать дыру пальцами и делать-делать-делать, без передышки, без права сдаться.       Чтобы заставить их заплатить.       Быть одной из ключевых фигур. Частью Золотого трио. Продолжать нести на плечах эту ответственность, ставшую такой легкой в сравнении со свинцовой болью.       Иногда лишь долг заставляет ее открывать глаза. И продолжать существовать с обжигающей пустотой в груди.       День, два, три.       Год… два, три?       Сколько еще жизней пролетит в бесконечной боли?       Иногда она не уверена, что впереди есть хоть какой-то конец.       А по ночам ветер шепчет его голосом, бесплотно обнимает, обдувает безымянный палец, холодя благородный металл. Просит жить, даже если и за двоих.       Удерживает в мире, когда даже долга становится недостаточно.       Он не отпустил ее, как и обещал.       А она не отпустит его, каждый день считая вздохи в вымученном танце обессиленных легких.       Раз. Два. Три.