Силуэт в твоих глазах

Сегодня свет в скромной квартирке для военных не гаснет долго. Дверь скрипит и поддаётся не сразу, как обычно. Кавасеми всё клялся взяться за ремонт, но каждый раз Куина запрещает — это работа для специальных работников, выделенных для нужд квартир офицеров, а самовольная модификация не слишком хорошая идея, если хочется и дальше таиться на дне, не вызывая подозрений. И всё не хватает времени с ней разобраться, но они оба успели привыкнуть. И поэтому, заслышав привычный скрип тяжёлой двери, Кавасеми поднимается и торопится встретить — придерживает дверь, как обычно, тянет на себя, чтобы уставший Куина мог пройти спокойно, сбросить портфель на тумбу у входа да выдохнуть наконец. Рабочий портфель совсем невесомый — там лишь бумаги, документы да ещё раз бумаги, но он всегда казался солдату грузом, приковавшем навеки к грязной Монополии и её делам. Куина ненавидел этот портфель. Куина ненавидел эту повязку, оставлявшую лишь узкую щель-прицел для обзора. Куина ненавидел эту форму, слаженную, безликую и сковывающую. Куина ненавидел эту фуражку, с неизменным гербом Монополии. Куина ненавидел эти перчатки, белоснежные, вопреки всей чёрной работе. Куина ненавидел...       — С возвращением! — раздаётся задорный голос. — Давай плащ, уберу. Этот голос Куина не ненавидел. Просто не мог. Даже когда был должен, даже когда таков был приказ Монополии — он не смог. И именно этот голос напоминает одну совершенно простую истину. Он дома. Ненависть утекает из Куины, спадает с плеч, стряхивается с рук и исчезает где-то в щелях половых, там же и сгнивая. Осточертевший плащ вешают в глубины шкафа — чтобы не попадался на глаза, тугие форменные туфли ставят туда же рядом, и, наконец, убирают туда же чёртову фуражку. Ленту развязывают нетерпеливо, отбрасывая к портфелю вместе с перчатками, и тут же глаза закрываются, чтобы привыкнуть к тусклому свету их небольшой квартирки. Куина бегло массирует усталые глаза, прежде чем посмотреть на неизменно светлого, неизменно родного и любящего Кавасеми. Даже самая грязная, отвратительная и мерзкая работа в Монополии не сможет украсть уставшую улыбку Куины от такого вида, не сможет отнять его любовь снова. Кавасеми удивлённо моргает, когда оказывается в мягких объятиях, но тут же обнимает в ответ, тихо посмеиваясь.       — Сильно устал? — спрашивает мягко, гладя опущенные плечи. Такие тонкие, аккуратные — и не поверишь, что принадлежат высшему офицеру армии Клетки и образцовому солдату. Скорее уж крепко слаженный Кавасеми покажется воином, с его широкими плечами, мышцами, хоть и не слишком большими, мозолистыми ладонями... И это всегда казалось Кавасеми забавным.       — Сильно соскучился. Кавасеми хочется переспросить. Хочется сострить. Хочется... но удерживается; удержать такой момент ему было дороже любых денег и драгоценностей. Не то, чтобы он жаловался — хотя их жизнь не назвать яркой и насыщенной, как и не назвать нежной и уютной. Она была монохромной под стать Клетке и треклятой Монополии, но их обоих это устраивало. Оба живы, оба вместе, а большего просить и не надо. Но такие моменты, редкие, яркие, прожигают монохромную плёнку их жизни и остаются ослепляющими огнями в памяти. Разжигать — опасно, это может сжечь их едва ли не буквально. Тушить — печально, такие огни делают их существование живым. Кавасеми оставляет лёгкий поцелуй на щеке, и это будто служит сигналом пробуждения. Куина опускает руки и отходит, пока его провожает внимательный голубой взгляд. Ему не мешают переодеваться из осточертевшей формы, не мешают насладиться одиночеством в комнате, пока Кавасеми, мурлыча что-то незамысловатое, ставит чайник на плиту, не мешают выдохнуть наконец спокойно, без нужды поддерживать вид бездушной машины. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох...       — Будешь чай? — звучит негромко голос с кухни под свист закипающего чайника.       — Да, пожалуйста, — отзывается Куина. В растянутой серой рубашке, в широких, в отличии от форменных, брюках и с растрепавшимися слегка волосами Куина выглядит совсем по-домашнему. По-домашнему уютным и родным. И облокачивается о косяк двери совсем не в пример высшему офицеру Монополии, и улыбается утомлённо, наблюдая за преступником свободы. Кавасеми стоит спиной, разливая по чашкам кипяток с невообразимой точностью — только равное количество воды должно быть в каждой, и никак иначе. И только когда в кружки падают унылые пакетики заварки и с бульканьем тонут, он поворачивается на Куину — такого... тёплого. Когда янтарь встречается с ласковыми волнами, тот мягко склоняет голову, улыбаясь чуть ярче. Устало, несколько безнадёжно... но улыбается. Кавасеми не выдерживает первый — обнимает нежно, прижимая к сердцу, зацеловывает бледное лицо, оставляя поцелуи везде-везде: на щеках, переносице, скулах, лбу, ушах, и, конечно, губах. Целует совсем мягко, невесомо, лишь выражая искреннюю и чистую любовь из глубин его сердца, а Куина от такой нежности тает совершенно. Расцелованный, он тихо смеётся, но не порывается отодвинуть или отстраниться сам — даже в мыслях такого не было, — лишь обхватывает родное лицо ладонями да поддаётся сильнее на такие искренние жесты привязанности. А в тусклом свете лампочки глаза Кавасеми такие тёплые и мягкие, будто бархатные волны моря, которого им обоим никогда не суждено увидеть, но которое Куина может видеть в глазах любимых прямо сейчас. Как стекла рабочая ненависть, что за день успевает прорастить корни не только ко всем врагам Монополии, но и ко всему живому, так медленно прорастает и нежность. Согревающая, томная, тихая — то, что было нужно, как нужен глоток свежего воздуха после прокуренного помещения, как глоток воды после жажды, как... Как Кавасеми нужен был Куине. Тонкие ладони притягивают лицо счастливое ближе — а глаза голубые смеются, блестят, в их отражении силуэт Куины, непривычно мягкий, непривычно тёплый. Он щурится ласково, рассматривая россыпь веснушек, взъерошенную копну рыжих волос, светлые ресницы, пухом обрамляющие лазурные искры, любуется и целует прямо в манящие приоткрытые тонкие губы. Кавасеми, наверное, должен удивиться, но слишком уж атмосфера томная дурманит, затягивает, а все мысли — рациональные и не особо — отгоняет на задний план, и он предпочитает наслаждаться моментом. Тянет за пояс ближе, закрывает глаза и целует в ответ столь же чутко, тягуче, растворяясь в нежности без остатка сахаром в кипятке. Их поцелуи не таят ни намёка на нечто пошлое, грязное и развратное — они возвышены и чисты, неторопливы, наполняют друг друга, утоляют одиночество, не больше, не меньше. Они неторопливые, спокойные, тянущиеся — идеальные для обоих. В перерывах между поцелуями Куина смотрит нежно-нежно, улыбается, аккуратно приглаживая чужие взъерошенные пряди, а Кавасеми покорно стоит, склонив голову, да смеётся тихо.       — И что бы я без тебя делал? — бросает в шутку, когда тонкие пальцы скользят по пушистым волосам.       — А что делал бы без тебя я, мой милый? — щурится в улыбке Куина. — Хорошо, что ты здесь.       — И я тебя люблю. Куина не любил и не умел говорить о чувствах прямо и откровенно. Во многом то вина Монополии — она сломала его, как ломают песочное печенье, как ломают надоевшую игрушку, распотрошила личность, распылила человеческое. Но Кавасеми смог уцепиться за то немногое, что осталось его стержнем, смог вернуть из машины для убийств человека — как и он сам, — научился читать его закрытое сердце и понимать снова, как в детстве. И сейчас он улавливает непроизнесённые слова безошибочно точно. Куина неловко смеётся и снова затягивает в томный поцелуй. Чай будет горчить, остывший и позабытый. Тусклая лампочка замигает, непривычная к тому, как долго она горит. За окном уж стемнеет совсем, и даже уличные фонари перестанут светить. Да волнует ли это хоть кого-то? Не сегодня. Не сейчас. Сегодня плёнка их жизней пополнится новым огнём.