Неиссякаемыми грёзами; любовью вековечной

      Остров Мудреца поглотило жуткое, всепоглощающее безмолвие.       Это место подобно зиме в худших её проявлениях; такое же враждебное и ледяное. Его атмосфера гнетуще резкая, словно тишина, и болезненно-абразивная, впивающаяся во всё существо терновником. Время здесь утратило свой ход — и вместе с тем все тут находящиеся впали в нескончаемую онейрофрению. Наслаждения, столь призрачные, оплели разум спящих: величайшее благословение, дарованное тем, кто никогда им не грезил. Подобное крепчайшему вервию, нарекаемому Судьбой, что обвивает каждую живую душу, оно неизбежно; так же, как Смерть — несправедливая и незабвенная.       При том всё здесь обещает мир и защиту. Разум пребывает в тепле, будто закутанный в причудливое одеяло. Сны наполнены цветочными ароматами, сулящими весенние поцелуи. Утешение кажется нестерпимо сладостным и будет таковым, проведённым в онейрическом уединении — год за годом, столетие за столетием… Мечты и грёзы, одна за одной воплощающиеся во снах, будут нанизываться на нить — нескончаемую и вечную.       Неужто сей дар не есть величайшим милосердием? Для тех, кто грезит о несбыточном, желая насладиться мимолётным мгновением ещё хотя бы минуту, это щедрой рукой отсыпанная блажь. Вместо того, чтобы прошлое веками оставалось на фотоснимках, оно просто-напросто никогда не настанет. Отныне нет надобности в горько-сладких воспоминаниях и слезливых прощаниях: настоящее будет продолжаться, проживаемое раз за разом в нескончаемых грёзах.       Несомненно, это убеждение достойно величаться единственно верным. Не в одном лишь разумении Маллеуса — всё же он нежное, добродушное создание, прекрасно осознающее обоюдное желание вечного празднества, — но также и всех населяющих остров в целом. Пусть даже, лелея надежду на нескончаемую любовь, он собственноручно сковал себя Эпикурейскими удовольствиями — наслаждениями зыбкими, подобными чистейшей эйфории, коей душе вовеки не насытиться в погоне за видами седьмого неба.       В сей час, гордый и одинокий, возвышающийся над всеми на своём ледяном троне, Маллеус не ведает большей радости.       Торжество, быть может, и смолкло, обратившись из увеселительной церемонии — погребальной, тела гостей погрузились в сон; и всё же оно не было завершено. Быть может, застыли угощения, придя в негодность и изгнив, но те продолжали стоять на столах зримым напоминанием о проходящем здесь празднестве. Всё это засвидетельствовано ду́хами, обитающими в вышине. Атрибуты, призванные хотя бы для того, чтобы никому более не довелось прочувствовать терпкой горечи тлена, извечного спутника конца.       Рай есмь то, что в твоих силах сотворить из всего этого. Пожелав, ты можешь бесстрашно ступать по облакам внутри своего сна, не забивая голову мыслями об Икаровых бедах. Забыть о неуверенности и тревоге, вкусить впечатляющие метаморфозы — звучит волнующе, не правда ли? Стать кем-либо или чем-либо, что только существует в мире. Одно лишь повеление: и ты — богатейшая и сильнейшая, ты — героиня, чья храбрость не ведает границ, ты — всеобъемлющее совершенство.       Ты — возлюбленна.       Маллеус не в силах наглядеться на твоё — будто бы аморфное, лишённое всякой жизни — тело, неряшливо расположившееся на софе. Твои конечности переплелись с Эйсовыми и Дьюсовыми. Зрелище довольно умиротворяющее: некогда марионетка, избавленная от нитей мрачного, удушающего бытия.       Под терновым покровом ты возрождаешься.       Рай мил Маллеусу, пусть и несколько тих. Он задаётся вопросом, что бы ты могла сказать, если бы сейчас стояла подле него, лицезрея вечное торжество сновидений. Твоё сердце затрепетало бы от благоговения? Или, быть может, наполнилось признательностью? Возможно, несмиряемым ужасом?       Впрочем, особой надобности предаваться думам подобного толка нет. Маллеусу не нужен честный ответ, ведь ты в любом случае будешь любить его. Во сне.       Он поднялся с трона, неспешно ступая вперёд, шаг за шагом. Колючие ветви и корни расступились перед ним, давая дорогу жениху, ищущему собственную невесту среди шипов. Ты лежишь неподвижно: любые тайны, что могли быть поведаны, запечатаны за красивыми, чувственными губами — и не наложи он самолично это заклятие, мог бы подумать, что опоздал.       Но смерти здесь нет. Ей нет хода сюда. И она вовеки не настигнет кого бы то ни было здесь, ведь Раю не ведомы скорбь и страсти.       Рай — это сад, что пышно цветёт, не зная какой-либо заразы. Рай — это юная, благоухающая плоть, которой не касается чума. Рай — это любовь, что не ведает слёз и разлук; где те обращаются в миф, не достойный и упоминания в ветхом фолианте.       Маллеус вгляделся в твоё спокойное лицо, склонившись, чтобы коснуться щеки когтем запятнанного чернилами пальца. Её кожа сухая, не обезображенная слезами; в сей час ты — кукла, неспособная на подобную скорбь, вылепленная по лекалу, отражающему идеальное безучастие. Из глубины его души поднимается довольство таким положением вещей, а из груди — торжествующий смех напополам с урчанием. Отныне ты не сможешь познать конец. Тебе предрешено остаться здесь, недвижимой, защищённой его объятиями, вдали от зеркала, которое способно проложить для тебя тропу домой.       Подхватив твоё тело, Маллеус поднял то с подушек. Оно растеклось в его объятиях: голова откинулась, а руки свесились вниз. Всем своим видом ты напоминаешь скорее мертвеца, но Маллеус прислонился ухом к твоей груди, находя в ней мелодичный гул живого сердца. Всё же он уберёг твою нежную хрупкость от ужасов окружающего мира. Отныне, под сенью тернистой идиллии, ты будешь жить вечно.       Исторически сложилось так, что все правители обязаны иметь кого-то, кого они могут именовать собственностью. Будь то по договорённости либо же из-за удобства, ради укрепления власти или соблюдения традиций, это непререкаемая истина. А также волею обычая все правители должны обзаводиться наследником — тем дитя, которое продолжит возвеличивать многовековой род, и так до скончания времён…       Прежде Маллеус не желал даровать этому миру свои плоть и кровь, боясь, что они могут быть обделены тем единственным, чего с рождения был лишён он сам.       Матери.       Ты растворяешься в его объятиях, подобно марионетке, втянутой в односторонний вальс. Он перешагивает лежащие тела, крепко-крепко прижимая тебя к собственной груди. Маллеус отдаёт дань обычаю, пусть ты и не пробудилась ото сна, чтобы ответить взаимностью.       Исторически сложилось так, что молодожёны должны разделить первый танец на торжестве. Или, быть может, он вычитал это когда-то давно в сказках.       Приевшихся символов свадьбы, наподобие колец, нет здесь; брачные обеты остаются не произнесёнными. Впрочем, никто этому и не воспротивится: в Раю нет места отказу и непринятию. Всё отвратительное и ужасное — боль и недуги, разруха и смерть, печаль и грехи — надёжно запечатано в ящике Пандоры, а уже тот — скрыт в самом дальнем уголке чулана. Маллеус вовеки не рискнёт приоткрыть его крышку, даже для того, чтобы выпустить Надежду, отчаянно цепляющуюся за побег. Оно того не стоит.       Уж лучше он до конца времён продолжит удерживать в собственных руках иную надежду — существующую здесь и сейчас, изумительно неподвижную.       Маллеус шагает аккуратно, вверх по лестнице, прямиком к недавно покинутому трону. На пробу он исполняет танцевальный элемент, при котором опускает тебя в падение. Но твои руки безвольно висят, а глаза лишены азартного сияния, будучи закрытыми в вечности. Переполненный нежностью, Маллеус притянул тебя обратно, прижимаясь губами к челу́.       — Драгоценная моя… — прошептал он. — Надеюсь, твоё пребывание в царстве Морфея наполнено исключительно радостями.       Он занимает своё место, располагая тебя на собственных коленях, лицом к себе. Ты лежишь на нём, практически бескостная. Он улыбнулся, представляя, какой переполох поднялся бы из-за подобного дерзкого жеста. Несомненно, Себек закричал бы на тебя, требуя проявить достоинство и благородство, достойные супруги короля Терновой Долины. Сильвер покачал бы головой, морщась от громких тонов, на которых произносится тирада. Лилия увлечённо наблюдал бы за происходящим, лукаво улыбаясь.       Всё это — привычные любезности, мелкие детали желаемой картины, которую он надеется когда-нибудь узреть.       Извечный, древний обычай гласит, что новобрачным положено закрепить свои узы чем-то бо́льшим, нежели свадебный обряд.       Маллеус проводит по твоему телу кончиками пальцев, ощущая ими текстуру одеяний. Он пытается проявлять сдержанность и не торопить события: Лилия говорил, что всё должно знать меру, — но не в силах сдерживать собственную нимфолепсию. Твоей одежде не суждено было прослужить долго; в короткий срок она опадает на пол клочьями, а ты остаёшься обнажённой. Маллеус продолжил начатое, лаская неуклюже, следуя одному только зову внутреннего пыла. Он подметил, что ты ощущаешься в разы мягче и уязвимей, когда сидишь на нём вот так, едва ли прикрытая — и избавил тебя от исподнего. Своей бледной рукой Маллеус сжал твою грудь, чувствуя, как её чудесная мягкость прогибается под его пальцами. Отстранившись, он принялся наблюдать за тем, как она возвращается к исходной форме.       «Завораживающе…» — подумал Маллеус изумлённо, не отводя широко раскрытых, зачарованных глаз.       Когтями он ущипнул твои заметно затвердевшие соски. Принц делает это максимально аккуратно, всё же ты ощутимо слабее, хрупче. Даже во сне Маллеусу надлежит смирять свои желания: слишком много — и ты сломаешься, слишком мало — и он останется неудовлетворённым. Фею остаётся лишь ориентироваться на твоё выражение лица; в основном оно бесстрастно, но иногда принимает интересные выражения от особо волнующих прикосновений.       Под пеленой сна ты наиболее уязвима.       Ему известно это, ведь он неоднократно заглядывал в окна Ветхого общежития, восхищаясь твоей прелестностью, пока тебе снились сладкие сны. И всё же фей никогда не сделал бы что-либо без приглашения, независимо от того, сказано то было вслух или запечатлено на бумаге. Но твоя плоть влечёт его — и он балуется, сполна вкушая наслаждение, которое до этого знавал лишь в самых потаённых, греховных мечтаниях.       Вскоре, увлечённый своей погоней за страстью, Маллеус наткнулся на волнующее тепло между твоих ног. Место нежное, словно бутон цветка; определённо, это самая прекрасная часть твоей анатомии. Если он желает в полной мере слиться с тобой, связать вас нечестивой клятвой, ему надлежит сполна ознакомиться с этим кусочком седьмого неба. До этого Маллеусу не доводилось видеть подобного вблизи; зрелище чуждое, но определённо приятное. Он сохраняет твой прекрасный вид в памяти, навеки выжигая тот на обратной стороне глаз. Фей провёл двумя пальцами по половым губам, ласкающе, с нежностью, будто бы и вправду касался бархатных лепестков цветка. Ты бессознательно вздрогнула в его объятиях.       В какой-то момент, увлёкшись своим небольшим исследованием, Маллеус начал напевать. Мелодию мягкую, добродушную. Исполняемая успокаивающим низким голосом, колыбельная разнеслась над безмолвными диасомнийскими залами, подобно отравленному туману.       Он терзается мыслями. А достаточно ли этого? Испытываешь ли ты удовольствие от того, что он с тобой делает, будучи настолько глубоко погружённой в сон? Вероятно, да. Ведь когда Маллеус приотодвигает лоскуток кожи, оберегающий твой клитор, чтобы приласкать тот, он чувствует вязкую влагу. Изумительная, источающая столь сладострастный аромат смазка замерцала на кончиках его пальцев, которые он отвёл, чтобы полюбоваться самой сутью возлюбленной. Не колеблясь, принц отправил оба своих пальца в рот, очищая те языком. Вкус соков совершенно неземной: чистейшая амброзия, доказательство наслаждения.       Ты не способна что-либо произнести, поэтому за тебя это делает твоё тело. Поведение определённо вызывающее, но такое завораживающее…       Рука Маллеуса возвращается к твоему лону; его пальцы скользят с удивительной лёгкостью. Бархатные стенки едва ли не любовно обхватывают их, принимая подобное вторжение за должное. С каждым движением его пальцев из недр твоего тела поднимается нестерпимый жар. Греховное хлюпанье, сопровождающее ваше единение, сливается с напеваемой Маллеусом колыбельной в песнь сладострастия. Временами ты содрогаешься в его объятиях, а губы будто по некоему указанию приоткрываются, чтобы испустить вздох или хриплый стон. Сии звуки причудливо музыкальны — это стало открытием для Маллеуса.       — Моя прелестная невеста, — напевает фей, — ты познаешь любовь в моих объятиях. На веки вечные, здесь, в этом святилище. Не бойся, ибо я покончил со всем, что может ужасать или причинять боль.       Чресла горят греховным пламенем, под поясом лишь разрастается вожделение — зуд, с которым хочется побыстрее расправиться. Убрав пальцы от твоего влагалища, Маллеус переместил тебя на коленях, чтобы освободить из заточения одежд свои члены. Два исполина — чудища, не иначе — прижались, налитые кровью, к его животу. Быть может, ты бы ужаснулась, узрев их, если бы бодрствовала в сей час. Рукой Маллеус нежно придержал тебя за поясницу, выравнивая один из них относительно твоего тела, сравнивая. Головка члена упёрлась тебе прямиком в пупок. На мгновение в голове принца промелькнула мысль, не сломаешься ли ты под ним…       «Бережнее», — будто наяву слышит он причитания Лилии. — «Гляди, как бы твоя юношеская горячность не довела до ранения…»       Маллеус внимает словам воспитателя, приподняв твоё тело над своим, покуда ваши естества не сливаются в поцелуе; а затем принялся неспешно опускать тебя на себя. Твоё лоно приветствует его, сжимаясь лишь туже с каждым проглоченным — нет, жадно пожранным — дюймом плоти. Маллеус прижал тебя вплотную к собственной груди, когда оказался принят примерно наполовину. Дыхание даётся с трудом, безнадёжно сбитое. Твоё тело сотрясает дрожь, бархатные стенки трепещут вокруг мужской плоти, пока другой обнажённый член прижимается к твоему животу. Предсемя сияет нечестивым доказательством вашего сладостного единения.       Он полон решимости лелеять тебя, вонзаясь лишь глубже с каждым толчком. Вы уже едины, но всё ещё не прониклись блаженством. Шипя сквозь зубы, сосредоточенно хмуря брови, Маллеус обхватил твоё тело сильнее, начиная вколачиваться лишь неистовее. Голова опустела от мыслей; осталась только одна-единственная — достичь оргазмического экстаза. Недостаток движения с твоей стороны с лихвой замещается пылкой страстью фея. Он сливается с возлюбленной, приподнимает над собой, чтобы опосля опустить на член. Скулёж срывается с твоих губ. Маллеус заткнул тебя песней, напевая сквозь ваши стоны и хрипы.       Сие есмь любовь.       Такая мысль проникла в разум принца, когда он приложил твои руки ко второму своему члену. Морок продлился недолго — не удерживаемые, ладони быстро опали. Поэтому Маллеус схватил твою руку, направляя ту обратно, чтобы воспользоваться драгоценным шёлком кожи для трения.       Твоё тело подпрыгивает вверх и вниз в пародии на согласованное совокупление. И принц погружается в чертоги разума, рисуя облик жениха и невесты. Он представляет, что бы ты могла говорить в день свадьбы, клятвы — которые ты, без сомнения, принесёшь — и пустячные хлопоты, на которые ты будешь отвлекаться до вечера. Фей кружит тебя по торжественно украшенному бальному залу, пока гости провожают вашу пару взглядами, полными нежного обожания и почтения. Он показывает тебе звёзды, мерцающие в пределах досягаемости, и когда ты проникаешься этой романтикой — небеса становятся осязаемыми, а мечты обращаются в сахар.       Маллеус расположил тебя на брачном ложе, лично сняв твоё чудесное платье. Протянул руки к твоим бёдрам, стягивая кружевную подвязку, а ты раскрыла объятия, приветствуя его со всей своей любовью. Ты расцвела для него, как изумительнейший лунный цветок, ваши сердца слились в едином ритме — и уже муж исполняет последнюю клятву, столь необходимую вашей плоти. Клятву нарушать дворцовую тишь детскими голосами, слышать топот крошечных ножек по каменному полу. Маллеус не может представить себе ничего более гармоничного.       С течением месяцев ты ещё сильнее понежнела, яркая в этом чу́дном сиянии беременности. Он прижимает руки к твоему округлившемуся животу, чувствуя изнутри беспокойные пинки и толчки. Вы обсуждаете потенциальные имена для дитя за завтраком, и Маллеус парит над тобой, пусть и знает, что его жена не из робкого десятка. Всё же он беспокоится, ведь ты такая деликатная и воздушная, столь… Сказочная. Ещё волшебнее, когда округлилась, нося дитя под сердцем. Он не оставляет тебя в одиночестве и на мгновение: ты слишком прелестна.       Маллеус опустился на уровень твоего живота, чтобы исполнить песнь вашему дитя… Улыбка тронула твои губы, и ты наклонилась, чтобы погладить его по голове, лаская пальцами рога, а затем…       Принц распахнул глаза, выдыхая горячий воздух тебе в лицо. Его грудь вздымается, покуда рассеивается взявший над ним верх морок. Шальной взгляд опускается ниже, чтобы сфокусироваться на твоём чреве, украшенном его семенем, и месте, в котором ваша плоть окончательно слилась воедино.       О, он всё же…       Неожиданно. Или, быть может, нет; всё же сие было его намерением. Но этого соития не достаточно. Маллеус чувствует, что ему нужно наполнить тебя семенем до краёв, покуда ты будешь способна его принимать и не станет совершенно понятно, что то дало всходы.       Некая эмоция озаряет твой лик. Фей ошибочно принимает её за ликование, украшающее солнечным ливнем разрумянившиеся щёки. И он целует эти сладостные слёзы, запечатывая те невинным, даже целомудренным поцелуем на твоих губах.       Всему этому не суждено познать конец. Всему прекрасному ведомо одно лишь начало.