Зелёный — мой любимый цвет

НИЧЕГО — Люди PRAVADA — Компас — Хаку, ты ебанулся?! — только и успела выпалить Тихиро, свесившись с крыльца. Краем глаза увидев тени этих двоих на заднем дворе, она заподозрила неладное, хоть и пыталась убедить себя, что ее это не касается и волновать не должно. До того момента, пока не увидела в его глазах, вечно строгих и недоверчивых, но никогда прежде — таких, ярость, пронизывающую до самых ребер, вспышки огня, раскаты молний. Или почти никогда? Он был готов разорвать каждого, кто окажется на его пути. Этот одичавший взгляд принадлежал не человеку. — Ты сучий пес… — Игараши, ринувшись вперед, не успел ответить Нигихаями, что тут же замер, услышав окрикнувшую его Тихиро, и легко бы пропустил удар между глаз, в то время как Кадзи пулей сбежал с крыльца и успел обхватить Игараши двумя руками.         Нервно сглотнув, Тихиро решила не церемониться и схватила Нигихаями за воротник рубашки, больно, почти нарочно, выдрав пару волосков с затылка, и дернула на себя, потянув через всю лестницу. Сама удивилась, откуда в ней столько силы и наглости. Нигихаями не сопротивлялся, когда она рывком приволокла его в коридор и почти бросила в угол, как мешок, а не живого человека, хорошо, хоть не на пол, но на обшарпанный стул, что мерзко скрипнул ножками о пол под весом парня. — Блять, Хаку, что ты творишь? — она махнула рукой перед его лицом, не решившись отвесить пощечину, хоть и хотелось сильно. Хаку, лениво свесив руки от себя, резко запрокинул голову, как заключенный, принимающий свой приговор, откидывая волосы с лица, и уставился снизу-вверх на тяжело вздыхающую Тихиро. Она цокнула языком, бросила нервный взгляд на часы, что уже требовали открыть двери школы для утренних классов, и вернула его, испепеляющий, на сидящего и усталого Нигихаями. — Ты что, животное? — Ты не знаешь, что он про тебя сказал, — вяло и не стараясь поразить красноречием, произнес Хаку, отводя взор. Спорить о «животном» даже и не думал. — Мне достаточно того, что сказал про меня ты, — Тихиро скривилась, пережевывая эти слова и болезненные воспоминания, еще раз посмотрела на часы и отпрянула назад, выкрикивая себе за спину. — Игараши — мудак, а чем ты сейчас лучше? — Вы совсем охренели, время девять утра! — Хаку краем глаза заметил ярко-красное пятно и повернулся на гневный голос Мисато, что стояла в своем неизменно идеальном алом костюме посреди холла, загораживая Сакуру, прижимающую ладони к лицу почти что в панике. Кацураги-сан сделала большой глоток кофе, с силой бросила картонный стаканчик в мусорку, словно мяч в корзину, да так, что из него выплеснулись капли напитка на пол, и кивнула не отрывающему от нее взгляда Рёдзи. Рёдзи, тем временем, все еще держал тяжело дышащего, кипящего яростью, Игараши в захвате. — Дай ему мороженое. Только приложи к лицу, а не сожри сам! Кохакунуси, мать твою, зайди!         Злая и заведенная, управляющая скрылась за дверью своего кабинета, не дожидаясь, пока парни по ее команде отправятся на кухню. Тихиро, не говоря ни слова, удалилась в коридоре. Сакура, метнулась открывать дверь для собравшихся на крыльце подоспевших учеников, параллельно набирая по телефону кого-то из преподавателей.         Хаку, закатив глаза, тяжело поднялся со стула, но тут же собрался и проследовал за Мисато. Врать не стал, хоть и посвящать руководство в свою личную жизнь не горел желанием, сказал, как есть, что защищал честь и достоинство любимой женщины. Угрозы смерти от проклятия никогда не могли заставить его отказаться от ответа за свои поступки, что ему самодовольные блондинистые ублюдки?         Мисато тяжело вздохнула, сидя за своим столом, уронила голову на ладони, пробормотав что-то неразборчивое, и позволила разметаться длинным темным волосам, выслушивая краткий монолог Кохакунуси, изредка вздыхая и делая замечания, которые, для приличия и по долгу службы, должна была сделать. Хаку понял, последнее, что входило в планы Кацураги-сан — так это отчитывать взрослых мужиков и вдаваться в подробности чужих разборок, главное — так обеспечить порядок на рабочем месте. — Кохакунуси, мне это вообще до фонаря, — она устало поморщилась. — Не хочу я с тобой расставаться, это хорошо, что директора нет. Ну, угомони ты свои таланты, продержись до вечера хотя бы, у тебя сегодня заданий от меня — во!         Она сделала резкий жест пальцем над своей головой и махнула в сторону двери. Хаку коротко поклонился и двинулся к выходу, но у самой двери помедлил и развернулся. — Кацураги-сан… Мисато, — вспомнил ее просьбу при первой встрече. И то, что надо быть внимательным к именам. — Вы любите Рёдзи?         Мисато вытянулась в лице, нахмурившись на долю секунды, пытаясь осознать, что только что услышала от своего подчиненного и цокнула языком, расплываясь в улыбке. — У меня был разный опыт, — голос Мисато был полон задумчивости, а сама она  отвела взгляд вправо и вниз, будто вспоминала что-то. — После которого я поняла, что не намерена больше тратить время и свою жизнь. И если я люблю человека — значит, я его люблю. Без недосказанностей и всей этой хуйни. — А он… — Он тоже меня любит. Возможно, меньше, чем свою плантацию арбузов, но любит и не стесняется. — Я понял, — кивнул Хаку, не объясняя Мисато, что он там понял, и, мягко произнеся «спасибо», удалился из кабинета.

***

        Выкручивая кран влево, делая воду все горячее и горячее, Тихиро, уже не чувствуя обжигающих прикосновений воды, пытается смыть с себя сегодняшний день и происходящее последних двух месяцев, словно оно растворялось только в кипятке. Капли ударяются о разгоряченную кожу, глаза слезились, Тихиро не сдерживает ни слез, ни вздохов, втирает клубничный гель мочалкой себе в плечи до покраснения и шмыгает носом. Как ни отмывайся, время не повернуть вспять, а правду о самой себе не найти в ожигающей воде из-под крана. Замотав волосы в полотенце, Тихиро кутается в зеленый махровый халат, идет на кухню и впервые за долгое время заваривает сама для себя чай. Улун, который она так и не допила в подходящей компании. Она дует на чашку, и здесь пар застилает глаза, она обжигается и коротко ругается, думая, что заслужила это. Пусть хотя бы так ей будет больно. Как будто всего остального недостаточно.         Она устало садится за стол, трет глаза руками, все еще продолжая плакать. Ей все это опостылело, вообще все, все происходящее. От рутины было тошно и хотелось волком выть — она кинулась в новые эмоции, в дружбу, в эту почти влюбленность, и не вывезла, снова облажалась.         Они думают, что это так просто. Чертов Кохакунуси с ее лучшей подругой. Думают, так просто разрушить свою привычную жизнь, впустить другого человека, не на одну ночь, и даже не на две. Отдать ему свое сердце, не имея никаких гарантий, никаких, абсолютно, что с ним будут обходиться нежно, что его, разбитое уже так много раз, будут беречь и не бросят снова вот так, одну, ни оставив после себя ничего, кроме бесконечных вопросов и ненависти к самой себе. Даже воспоминания об этом, и те стирались, как сны, которые она очень старалась запомнить, чтобы раскрутить этот клубок и отпустить эту ненависть и обиду, от которой Тихиро, блять, тоже сама устала. Блять, жить с этим было вообще ни разу не просто, но ни один человек, ей казалось, не пойдет на такое добровольно снова, не позволит себе стать уязвимой и растоптать свои чувства.         Она хотела, столько раз она хотела разорвать этот круг, но даже Ариэтти не понимала, что это значит, когда ты хочешь, реально хочешь ответить тому долбанному парню, пойти на долбанное свидание, влюбиться в него, но не можешь. Она приковала себя невидимыми цепями к стене мнимой надежности и уверенности в завтрашнем дне, она заперла свое сердце на тысячи замков и проглотила ключ, лишь бы никто его, это сердце, больше не увидел таким настоящим, живым, искренним, неидеальным, уязвимым, и не разбил, так просто бросив «Конечно, встретимся», и не встретив ее. А может, она сама не дала себя встретить, с годами все сильнее запутавшись в обрывках воспоминаний и в самой себе.         Тихиро допивает теплый чай, сушит волосы, массирует чистыми руками отекшее и уставшее от слез лицо и подходит в сторону окна. Ей становится душно, но она не открывает его, только смотрит во двор, не видя там никого знакомого. И сама себе боится признаться в том, кого ждала там увидеть. Телефон вибрирует на тумбочке, оповещая о новом сообщении.