По слогам

В такие дни, как этот, Кавех суетится больше обычного. Встаёт пораньше — день обещает быть длинным; старается над вкусным завтраком, для себя и для кое-кого, и не гремит посудой в процессе. Улетает из дома по делам, которые не получилось доделать заранее. Потому что он не хочет оставлять работу на потом, но сегодняшний вечер ценнее. Потому что кое-кто будет ворчать чуть меньше и возможно изобразит улыбку на своей вечно серьезной мине. Хотя бы ради приличия. И очень кстати, что уходит пораньше. Не придется запинаться и выглядеть нелепо, вручая подарок. Ему не жаль искренних слов для аль-Хайтама, но как у них завелось — они редко умеют выражать их без тени прошлых обид. Или это только проблема Кавеха? Он в любом случае не говорит ничего. Аль-Хайтам поймет его без слов. В такие дни он тоже исключительно аккуратен с ним. Кавех помнит — бывало и иначе. Времена Академии, вообще-то счастливые, одарили аль-Хайтама знакомством с ним, и он знает, что тот был рад разбавить одиночество ярким пятном в виде Кавеха. Даром, что посчитал его гением. Они учились говорить — не только на занятиях, но и друг с другом. Сейчас ему кажется — чем старше они становятся, тем меньше слов между ними остаётся. Иногда Кавех наказывает его молчанием, иногда аль-Хайтам отвечает взглядом, что острее любых насмешек. Иногда он тихо присоединяется к готовке ужина, иногда они, не сговариваясь берутся за дутары. Тогда не было выстраданного доверия, сейчас — прежней вседозволенности. Кавех думает об этом, пока возвращается домой. Пока открывает ту же дверь, что и последние несколько лет. Он знает, что увидит. — Только тебя и ждём. Кавех всё же опаздывает, а значит толпы в доме не избежать. По ощущениям, Сайно скоро начнет шутить, а Тигнари с тоски съест свой хвост. — Кавех. Подобные опоздания могут иметь серьезные последствия. Ведь без тебя аль-Хайтам не сможет состариться. Убийственную тишину не спасает даже встрявшая Коллеи, поэтому Кавех звучно смеётся, оправдывается и выпроваживает всех, включая себя, в таверну. Он веселится, чувствует себя хорошо, как будто это его праздник, и украдкой смотрит в сторону. Аль-Хайтам выглядит довольным и спокойным, так что Кавех сомневается, что короткая улыбка, прячущаяся за стаканом, ему всего лишь мерещится. Она не оставляет следов на лице, не растягивает щеки — аль-Хайтам никогда не умел так улыбаться — но лицо словно светится. Он зачем-то вспоминает шутку Сайно и думает, что даже в пятьдесят аль-Хайтам будет выглядеть безупречно. Как и в любом другом возрасте. Увидит ли это Кавех? Сможет ли он наблюдать, как рядом с ним пролетают чужие годы? Хочет ли он, чтобы аль-Хайтам этого хотел? Почему он продолжает возвращаться в этот дом, который не может назвать своим? Кавех не решается точно сказать. Раньше они просто были. Сейчас они существуют вместе благодаря доброте душевной аль-Хайтама. Но их будущее не обязательно должно пересекаться. Эти мысли не покидают его, когда, уже дома, он залипает на макушке аль-Хайтама. Они не торопятся расходиться по своим комнатам, вечер и правда приятный. — У той дыры, которую ты во мне прожжешь, есть какая-то объективная причина? — Эй! Свет в зале приглушен, они решили зажечь лишь несколько ламп, и именно поэтому, только благодаря теплому свету, лицо аль-Хайтама выглядит мягче обычного. Кавех вспыхивает и гаснет так же быстро, как свеча в подсвечнике. Он выдыхает неслышно и садится ближе, на подлокотник кресла. — Я просто… Кавех не знает. — Кажется, у тебя волос седой. — Очень смешно. — Нет, я… Правда! У тебя морщинка, вот тут, под глазом, — он хватает аль-Хайтама под подбородок, чтобы лучше рассмотреть, и радуется, что всё лишнее и непривычное между ними можно списать на алкоголь. Он вглядывается в него, морщинка действительно есть, едва заметная, какая появляется только с годами. — Ты и правда повзрослел. Кавех поникает. Они провели вместе значительную часть сознательной жизни, испытав взлеты, падения и мёртвые петли, но в последнее время, кажется, учатся компромиссам и пониманию. Это происходит так незаметно, что в самый неожиданный момент застаёт врасплох. Кавех боится давать этому определение, он не знает, нужно ли оно им и смогут ли они ему соответствовать. Он боится, что пройдет ещё пять, десять лет, и он будет жить здесь. Он боится, что через пять и десять лет все ещё ничего не изменится. — Ты в последнее время витаешь в облаках. А теперь у меня морщины. К кому-то подкрадывается кризис среднего возраста. Кавех улыбается и прикрывает глаза. Он не будет с этим спорить. — Просто задумался, вот и всё. Аль-Хайтам не сдерживается от закатывания глаз. Да, у Кавеха никогда не бывает просто. Они сидят так, молча, какое-то время и Кавеху почти удаётся отпустить ситуацию, пока аль-Хайтам не начинает говорить. — Время не только отнимает, но и даёт. Ты же знаешь, — он переводит взгляд вперёд и становится задумчивым, как в те редкие разы, когда его тянет на откровенность. — Сейчас я доволен своей жизнью. Работа не пыльная и не надоедает, дома уютно и не одиноко. Иногда провожу вечера в таверне в приятной компании. Разве ты не можешь сказать то же самое о себе? Аль-Хайтам поворачивается и вглядывается в него, но Кавех прячет лицо, не торопясь отвечать. — Я знаю твой образ мыслей, но разве… — Кавех вздыхает, разговор с аль-Хайтамом всегда минное поле, — разве тебе никогда не хотелось чего-то ещё? Кавех находит потолок очень интересным, тени от ламп забавно пляшут по нему расплывчатыми фигурами. Он не хочет видеть, что сейчас отражается на чужом лице. Наверное, ничего, как и обычно. А может быть, что нибудь въедливое и внимательное. Вместо этого Кавех думает, не добавить ли узоры и не поменять ли плинтуса. Было бы чудесно. Было бы чудесно, если бы он стал сомневаться и бояться будущего чуть меньше. — Как я и сказал, у меня есть всё, что нужно, — Кавех успевает пожалеть, что открыл эту тему, но обещает себе, что сегодня доведет её до конца, поэтому слушает как аль-Хайтам продолжает, — и даже больше, но. Он замолкает, заминается, и Кавех уверен, что он сделал это специально. Чтобы Кавех, наконец, обратил на него внимание. И он смотрит: на седые волосы, на морщинку под глазом и на внимательное выражение в мягком свете ламп. — Может быть, это единственное в моей жизни, что зависит не только от меня. Кавех продолжает смотреть, и теперь, наконец, становится очень легко и чуть менее страшно. Возможно, сегодня он не ошибся. Ничего не испортил. Кавех не в силах ничего поделать с кроткой предательской улыбкой, которая появляется на губах сама собой. — Вот как. Аль-Хайтам может выглядеть сколько угодно спокойным и уверенным, но Кавех знает: он тоже колеблется. Что же, на то он и старший товарищ, оставлять подопечного в беде — не его путь. — Тогда внесём ясность. Кавех наклоняется, нависает над ним. Приближается не быстро, и не медленно, в самый раз, чтобы оставить аль-Хайтаму пространство для вдруг. Вдруг, Кавех снова не так понял, вдруг, поспешил, вдруг, аль-Хайтаму такое неприятно? Впрочем, он не собирается давить. Кавех легко прижимается к уголку чужих губ, вряд ли это можно обозначить чем-то большим. Быть к нему так близко странно. Кавех думает, что мог бы привыкнуть неприлично быстро. Чужой волнительный выдох отпечатывается на собственных губах. Кавех отстраняется и смотрит слишком довольно. — Может, Сайно был прав. Аль-Хайтам выгибает бровь, но Кавех уже встаёт, и едва не пархает в свою комнату. Ему не нужен ответ. Они уже сказали достаточно.