Марионетка и марионеточник

Погода показывала своё буйство и ненависть к живым существам, что смели твёрдо расхаживать по земле и ласкаться в лучах солнца или покорять неподвластные моря так легко, будто были рождены в этой стихии. Дикие волны разбивались о причал, разбрасывая капли морской воды по каменной поверхности и задевая изношенные ботинки пирата. Элджер запрокинул голову к затянувшемуся тучами небу, задумчивый и отрешённый, совсем не походя на того, кто молил бы сейчас о милости Богов, чтобы те смилостивились и обуздали своё недовольство. Бросив давно истлевший окурок наземь, он по привычке раздавил его ногой и выругался. «Чёрт возьми, что вообще было в голове этого сумасшедшего авантюриста». На плечи стал накрапывать дождь, и пират отвернулся от бушевавшей морской глади, выглядя недовольным и почти беспомощным перед одним из участников Клуба Таро, что был слишком непоследователен, абсолютно непредсказуем, как погода на море. Он был холоден и непостижим со стороны, одаривая всех пустым взглядом и хриплыми усмешками, при этом проявляя доброту и терпение на собраниях и необычайную собранность и готовность работать в команде во время их совместных миссий. Опасен и надёжен, — так бы описал его Элджер. Но в этот отвратительный день, когда ледяной дождь долбил по крышам, напоминая о маленькой церквушке в глухой деревне, когда холод не заглушал боли ударов палкой в наказание и не перебивал вони вылитых помоев на лицо и волосы, Герман решил расспросить его о личной жизни. Для чего человек может демонстрировать внешнюю расслабленность? Он не просил обычного анализа, какой бы могла дать участник Психологических Алхимиков мисс Справедливость, ему не нужны были и поверхностные пару фразу, которыми легко было отмахнуться… Только опыт презираемого полукровки, что был непоколебим и уравновешен, как скала, о которую разбивались волны. Сильный духом и в то же время истончающийся после каждого сильного удара. Обходными путями вернувшись в дешёвенькую комнату, снятую лишь чтобы переждать одну ночь, Элджер так и не зажёг свечей. Нащупав в темноте полотенце, мужчина вытирал с промокших волос капли воды, и шум за окном заставлял его сердце беспокойно биться, а стоило закрыть глаза, как перед ними представала не уютная и небольшая комната в церкви, где запирали провинившихся служек. «Не знаю для чего это мистеру Миру…» Возможно для того, чтобы замаскироваться под какого-то обиженного полукровку. Может для чего другого… Но Элджер был очень честен при ответе. Для чего он надевает маску небрежности перед лицом своей команды? В тихой комнате послышался хриплый смешок, самоуничижительный и неловкий. Тот, который он не посмел бы показать перед другими. Чтобы быть тем, на кого полагались бы даже в самый трудный момент, от кого не могли отказаться… Чтобы никто не смог задеть его комментариями о происхождении, очередными словами о том, что он полукровка… Чтобы доказать самому себе, что его жизнь размеренна и именно таковую он желал… Причин так много, что невозможно найти основную. Они все сложились вместе, создав образ не интересующегося ничем важным в церкви последователем, спокойного и расслабленного в любой ситуации пирата, участника тайного собрания, что всегда был сведущ во многом и непоколебим. Не важно для чего. Нужно лишь игнорировать прячущегося за показным спокойствием тревожного и хрупкого человека, что не желает быть раскрытым.

***

Написанные строки могли вселить отчаяние или надежду, достать из глубины души запылившиеся воспоминания или позволить пережить новый и освежающий опыт. Форс пришла к своей карьере писателя романов окольными путями, однажды поняв, что в каждом встречном ей больном была спрятана своя невероятная история, которую те раскрывали такой любопытной и ещё юной медсестре. Со временем она потеряла тот огонёк, который заставил её вставить белый лист в пишущую машинку и начать первой строчкой не письмо, а свой первый роман, что будет отвергнут. И одним днём её опыт писателя пригодился в совсем неожиданном месте и для человека, который казался самым далёким от литературы, искусства и всего мира душевного. — Детские… книги?.. — удивлённо переспросила Форс, благодарная в этот момент за то, что её лицо было скрыто густым туманом, а голос слышен лишь сидящему в отдалении грозному мужчине. Даже в самом причудливом сне ей не могло и в голову прийти, что мистер Мир, страшный и жестокий авантюрист, продающий на собраниях характеристики 5 последовательности так, будто покупал их по акции на рынке, расспрашивал её о книгах, нет, вернее о детских сказках. Но не смея подойти к этому вопросу небрежно, мисс Маг уточнила: — Вы ищете историю, где главный герой жил бы беззаботной жизнью, при этом спасая мир? Боюсь, таких просто не существует… — Вот как. Голос Германа был таким сухим и жутким, что лицо девушки побледнело. Казалось, на её шее затянулась петля, удушая её, нет, даже это было бы лучше, чем стать мишенью безумного авантюриста, будучи среднего уровня Потусторонним! Прикрыв свои бескровные губы рукой, Форс прокашлялась и подошла к этой задаче философски. — Кхм… Может таких рассказов и нет, но смотря с какой стороны на них смотреть, — девушка перевела взгляд на свою юбку, сминая её, лишь бы не смотреть в скрытое туманом недовольное лицо. — В сказках главные герои почти не сталкиваются со сложностями, путь их так лёгок, что слишком не похож на реальную жизнь. А в конце всегда счастливый конец и беззаботное будущее, о котором Вы упоминали… Она не осмелилась спросить, понравился ли мистеру Миру такой размытый ответ, в котором были лишь её рассуждения. — Благодарю, мисс Маг. Коротко, как и всегда. Форс почти взвыла от незнания, нужно ли ей помолиться Богу Пара и Машин или лучше мистеру Шуту, чтобы все её характеристики остались при ней. Но внутреннее любопытство заставляло её гадать, зачем же безумный авантюрист разыскивает определённую детскую сказку? За этим определённо должен таиться невероятный секрет! Она набросала в голове несколько идей. Авантюрист и его тайный роман, после которого осталось холодное надгробие любимой и ещё маленький ребёнок… Или внезапно скончавшийся богатый отец, который оставил загадку, спрятанную в детской книжке…

***

Густой серый туман ласкал подолы длинного роскошного платья, которое подчёркивало красоту юной девушки, нежной и хрупкой на вид, как бутон цветка в королевском саду. Её золотистые пряди мягко упали на плечи, когда Одри элегантно присела в старинной исповедальне, где была назначена ещё одна встреча с её единственным постоянным клиентом. Для Психиатра было интересно работать с мистером Миром, что открывался с новой стороны во время каждой их консультации. Но даже её немного ввели в недоумение сказанные с той стороны перегородки слова. — Я правильно понимаю, — неуверенно начала Одри, — Вы хотите помочь своему другу с его психологическими проблемами, поэтому обратились ко мне? — Да, — отвечая заранее на возможно последующий за этим вопрос, он дополнил: — Есть причина, по которой он не может встретиться с Вами лично. «Ещё один последователь мистера Шута? Или, наоборот, никак не связан с Ним…» Немного придя в себя, Одри внимательно проанализировала ситуацию. Усилием воли она подавила своё любопытство и мягко предостерегла: — Боюсь, я не смогу сказать точный диагноз, не встретившись с Вашим другом. Но это не мешает мне выслушать всю историю и дать некоторые рекомендации. — Хорошо, — легко согласился Герман. На удивление, он был сегодня открыт к разговору, добавляя довольно много деталей к своему рассказу. Похоже, этот человек был очень близок ему, такой предварительный вывод сделала Одри. — Когда мы только познакомились, он не любил рисковать своей жизнью, делая это лишь в том случае, когда было решение из ситуации, — словно он вспомнил нечто неприятное, он на миг затих и проговорил уже заученные слова. — Но в последний год он стал безрассудным. Когда не последовало продолжения, Одри направила его. — Разве безрассудство не присуще всем Потусторонним? Или оно было каким-то особенным? — Да, — это был первый раз, когда ей довелось услышать вздох из уст этого собранного человека. — Изначально мне показалось самим разумеющимся, что он часто получал травмы или шёл на безумные поступки, ставя свою жизнь под угрозу. Но после… Психиатр не торопила его, внимательно слушая. Её пациентом прямо сейчас был именно мистер Мир, находящийся в растерянности. — Он сказал, что мы вдвоём должны были отправиться в Ад после выполнения нашей миссии. «А-ад?..» Поджав свои губы, девушка едва заметно вздрогнула и была рада, что между ними находилась перегородка. Это были явно не те слова, которые желаешь услышать из уст друга. Но немного обдумав всё ранее сказанное, она всё же кое-что осознала, и, едва заметно выдохнув, попросила: — Ваш друг… расскажите мне о нём. За другой стороной перегородки исповедальни стояла тишина, продлившаяся несколько минут. Во владениях мистера Шута не было посторонних звуков, и Одри могла чувствовать лишь своё учащённое сердцебиение и надеяться услышать ответ, положительный или отрицательный. Наконец тихий голос забормотал. — Он всегда выглядит расслабленным, а мысли его рассеяны и сумбурны. Невозможно понять о чём он думает в обычное время, но стоит столкнуться со сложной ситуацией, нет человека собраннее и надёжней. — Похоже, Вам нравится с ним работать. — Не совсем, — на удивление отрицательно ответил Герман. — Он очень раздражающий и любит докучать мне. Время, когда он собран, на удивление коротко. — Хорошо ли он спит? Порой, стоит поздно лечь и мысли также рассеянны. — Он Бессонный, — уверенно сказал он, а затем дополнил: — Но часто пропускает приёмы пищи и пьёт много кофе. Также, после посещения Балама, в его портсигаре появились сигары вместо сигарет. Несмотря на жалобы, Психиатр чувствовала, что блаженный мистера Шута был очень привязан к нему. «Друг мистера Мира… По описанию, он очень особенный и интересный человек. Хотелось бы как-нибудь с ним встретиться. Ах, нет, Одри, ты не можешь встречаться с членами Клуба Таро в реальной жизни!» После небольших толчков, Одри больше не вмешивалась в рассказ Германа. У неё уже было предположение, что этот неизвестный друг страдал от депрессии средней степени, которая без внимания может привести к длительному периоду упадка интереса к жизни или плачевному результату. Но что интересно, Герман говорил так уверенно, когда рассказывал о своём друге, будто сам долгое время размышлял о нём. — Внешне он очень дружелюбен, но плохо сближается с людьми. — Он уверен в своей внешности, но не удовлетворён способностями, пусть и талантлив. — Не могу сказать, что ему нравится высокое искусство. Скорее, драматические постановки и романы. — Он очень упрям, даже слишком. Это не может не раздражать. — Слишком много работает. — Не привередлив в еде… … Аккуратно разгладив своё платье, Одри немного уставше улыбнулась. Это была самая длительная консультация, что ей довелось дать, и ей было жаль, что нет возможности всё записать на бумаге, чтобы сделать более детальный анализ. Традиционно Герман спросил: — Чем я могу заплатить за консультацию? На губах девушки была немного сострадательная улыбка. Ей было очень жаль сидящего по другую сторону человека, что, похоже, глубоко переживал об этом друге, таком дорогом, чтобы столько думать о нём и даже просить совета. Хотя Одри казалось, что за этим стоит нечто большее, чем простая дружба. — Иногда откровенный разговор с близкими — самый сложный шаг, что мы можем сделать. Если Вы вынесли что-то полезное сегодня, мне бы хотелось, чтобы Вы проявили решительность. После некоторой паузы, Герман ответил: — Приму к сведению. На этом их консультация закончилась, и девушка испарилась в алом сиянии, покинув туманное пространство. После этого она устало упала на кровать и сказала служанкам, что немного поспит.

***

Терпкий запах кофе, смешанный с горьким табаком, распространился по уютной и светлой квартире. Развалившись на мягком диване, молодой человек закурил неподходящую ему толстую сигару, выдыхая с мягких на вид губ дым. Весь его вид был расслабленным, напоминая ищущих вдохновения поэтов, а расстёгнутая рубашка свободно легла на тело, дополняя этот образ. Пушистые тёмные локоны спадали на плечи, необычно длинные для жителей Лоэна. Вдруг в гостиной появилась высокая и тёмная фигура, выхватив из длинных пальцев сигару так ловко и быстро, что Потусторонний 6 последовательности мог лишь растерянно хлопать длинными ресницами. Хриплый от табака голос недовольно пробормотал: — Между прочим, они дорогие, — он откинул голову назад, рассматривая новоприбывшего. — Кстати, ты купил набор накладных усов? На стол полетели покупки, и Леонард лишь недовольно изогнул бровь. Не спеша, он до конца допил чашку свежего кофе, боясь, что и её отберут, а затем попытался замаскировать своё лицо. С ещё пахнущих табаком губ сорвался разочарованный вздох. Обратившись к поставившему на стол купленную по дороге еду Герману, он предложил, с очаровательной улыбкой приложив чёрные усики под нос. — Может мне отрастить настоящую бороду, м? — поэт казался очень доволен своей идеей. — Накладная слишком чешется да и не подходит моему лицу. Но вот натуральная… — Нет, — отрезал авантюрист и присел на диван. Ловкие руки пододвинули тарелку с тушёной говядиной, политой ягодным соусом, к недовольному Леонарду. И тот был вынужден принять разрезанную на кусочки вырезку, всё ещё не прекращая попыток убедить своего напарника. Пока не ясно на что, просто убедить. — Почему бы тебе не изменить мне внешность? Это ведь быстрее. — Я не могу менять внешность другим людям. Поэт хотел было что-то сказать, но отвёл взгляд. Он прожевал ещё один кусочек мяса, походя на очаровательного хомяка, что замышлял великие планы. Указав вилкой на авантюриста перед собой, что наслаждался едой, он уверенно сказал свой главный аргумент: — Либо усы, либо я буду мучать тебя своими стихами. Я как раз набросал парочку новых, ещё более шокирующий, — его улыбка была победоносной. — Давай же, попробуй рискнуть своим слухом, Клейн. — Так ты всё же признаёшь, что они ужасны? — Я признаю, что у тебя нет чувства прекрасного, — парировал он. Авантюрист удержался от того, чтобы не закатить глаза. Ему приходилось тратить слишком много сил на этого самоуверенного поэта, что угрожал ему своими стихами, заставляющими разрыдаться даже ребёнка. Но вспомнив о совете мисс Справедливости, он всё же решил проявить терпение и спросить прямо. Отложив столовые приборы, Герман закинул ногу на ногу и посмотрел прямо на давно расправившегося со стейком поэта. — Почему ты желал умереть, Леонард? Немного поражённый вопросом, названный удивлённо моргнул глазами и с неловкой улыбкой задал ответный. — Клейн, что на тебя нашло, — затем он ударил в кулак, уверенный во внезапно появившейся догадке. — Ты настолько считаешь оскорбительными усы на моём прекрасном лице? Да ладно тебе, я же всего лишь пошутил. Он ждал. — Клейн? Он был очень терпеливым. — Почему ты молчишь? Когда молодой поэт облокотился на стол, приблизив своё растерянное лицо, и помахал рукой у чужого лица, Герман протяжно вздохнул. Подняв руку, он внезапно её сжал в кулак и в воздухе натянулись духовные нити, невидимые глазам другим. — Отвечай, Леонард Митчелл. Любые краски эмоций исчезли с некогда взволнованного лица, и молодой человек лишь уныло смотрел на человека перед собой. Его рот открылся, голос был таким же знакомым, и в то же время слишком монотонным, невозможным к воспроизведению живым человеком. Несмотря на то, что Клейн проделал длительную работу к пониманию расслабленного Полуночного Поэта из Тингена и плачущей Красной Перчатки из Балама, ответ был тем же. — Мы должны были завершить свою месть, вместе отправившись в Ад. Почему. Разве те рассказы, где главный герой ведёт тихую и размеренную жизнь, не кончаются хорошо? Не к этому ли он так стремился, демонстрируя внешнюю расслабленность, при этом находясь в постоянном напряжении? — Ответь мне, — повторил он. И вновь прозвучали те же слова. — Ответь. И снова. — Ответь… С бессмысленным желанием достучаться до марионетки перед ним, такой же, как остальные, но особенной, абсолютно не равной другим, он всматривался в глубокие и пустые зелёные глаза, что были совершенно бессмысленны и равнодушны. Такими же, какие были после свершения мести, отличавшимися лишь тем, что отсутствовала опухлость и краснота от громких рыданий. Был предел тому, сколько можно было узнать о марионетке, будучи на 4 последовательности. Он не планировал глубоко погружаться в этого человека, оставив его главным героем пьесы победы над старым врагом, что сошёл со сцены и погрузился в желанный покой… Но тогда Леонарду не нужно было думать об этом перед становление марионеткой. Не нужно было признаваться ему таким жестоким способом.

***

Густой серый туман обволакивал фигуру молодого поэта, предавая и так бескровному лицу вид бледного призрака. Его присутствие было едва уловимым, казалось, стоит отвести взгляд, и он растворится в тумане, не оставив после себя и следа. Лишь запах несмытой крови и его природное очарование не давали отвести от него взгляда, а также утягивающие в глубокую бездну зелёные глаза, в них таилось нечто пугающее и опасное. — … у него тоже здесь есть место? — Да. Клейн ответил с лёгкой улыбкой, поддерживая образ непостижимого Шута. Он внимательно следил за его дорогим поэтом, что упёр взгляд в древний стол, о чём-то глубоко задумавшись. Его искусанные губы приоткрылись и тут же захлопнулись, пока он наконец не выдохнул и не задал новый вопрос. — Мисс Дейли… Что сделали с тем Хранителем Врат, что была со мной? Он был очень прям, не смущаясь тем, что может докучать Богу перед ним. Но сидящий во главе стола терпеливо кивнул. — Её превратили в марионетку, — до странного спокойно произнёс он, — чтобы предотвратить искажение тела. Казалось, ужасающая глубина в глазах Леонарда стала глубже, а его тело расслабилось. Он обратил этот свой взгляд прямо на Шута, и сорвавшиеся с губ слова были необычайно спокойными: — Я не могу присоединиться к собранию, но у меня есть другой способ оплаты, — он улыбнулся, также, как тот Полуночный Поэт из Тингена, и в то же время незнакомо, слишком обречённо. — Пусть Клейн Моретти сделает из меня свою марионетку. Казалось, попроси Он доказать его ценность, и Леонард расписал бы себя, как самый лучший товар. Его длинные ресницы подрагивали в лёгком возбуждении, а лицо было ещё бледнее, чем прежде, будто тот был вытолкнут на край обрыва и балансировал у пропасти. Лицо Шута не изменилось, он лишь лениво положил свою голову на руку, словно раздумывал над предложением. Расчёт Клейна сочетал в себе полезность и человеческие чувства. Прямо сейчас у него не было хорошей марионетки. Энцо был почти бесполезен, а Людвелл пропал после мести Инсу Зангвилла, и найти его он не мог. Последовательность 6 Пути Ночи была не так полезна, как призрак Пути Монстра, но их способность влиять на эмоции окружающих, погружая их незаметно в сон или, наоборот, возбуждая, могли быть полезны. К тому же, Колыбельная вполне выступала заменой навыку Психиатра, чтобы успокоить его разум во время смятения. Проблема была лишь в том, что Леонарду не удастся сохранить свою должность в Красных Перчатках из-за радиуса управления духовными нитями. Если же говорить об эмоциональной аспекте его размышлений, Клейн считал, что выполняет просьбу другу. Что-то вроде завершения сказки о главном герое, убившем своего врага, и медленно ушедшем за кулисы. Но всё же он решил уточнить. Сложив руки перед собой, Шут спросил: — У Вас будет блестящая карьера после участия в убийстве Инса Зангвилла, а высшие эшелоны обязательно наградят зельем 5 последовательности. Есть ли особый смысл в том, чтобы становиться чужой марионеткой? Леонард отвёл взгляд. Но вызвано это было не тем, что ему надо подумать над ответом, а нахлынувшими воспоминаниями. Прекрасными и пробирающими до дрожи в конечностях ужасными. — Мисс Дейли была так красива во время танца. Это был его ответ, абсолютно непонятный, впрочем, как и весь поэт. Шут продолжал смотреть на него, словно пытался прочитать врёт тот или нет, но в этой поникшей фигуре, что походила на уже истлевшую звезду, чей срок жизни подошёл к концу, не было ни излишнего волнения, ни намёка на ложь. Тогда он вытянул руку вперёд, привлекая рассеянное внимание. — Да будет так. Тянувшиеся из тела Леонарда духовные нити в один миг натянулись, взятые под чужой контроль, но Красная Перчатка лишь рефлекторно дёрнулась и замерла, не желая бороться. Он устало осел на сидении, а первые сфокусировавшийся за время их разговора взгляд устремился к лицу фигуры во главе стола. Серый туман расступился, являя знакомые черты лица. В возбуждении рот поэта приоткрылся, но он так ничего и не смог сказать. Разбитый разум медленно успокаивался и пустел, наполняясь желанной тишиной и умиротворением, а конечности налились усталостью. Всё, что он успел сделать за эти 15 секунд, вымученно улыбнуться и долгожданно прикрыть глаза. Как Харизматичный Колдун, Клейн мог считать последние мысли своей марионетки, и его сознание на миг вздрогнуло, а сжимающая духовные нити рука замерла. Это была причудливая смесь разрывающего грудь гнева и отчаяния от бессилия, ожидание и предвкушение, перемешанные с пробирающим до костей страхом, и промелькнувшее на миг тепло, позволившее оставить на прощание последнюю улыбку… Впервые испытав подобный опыт после продвижения, он не ожидал, что его это так ошеломит. Возможно дело было в том, что он знал Леонарда целый год… … но как оказалось, нет. Бездумно сидящий человек на одном из каменных стульев смотрел на него, а Клейн всё больше осознавал, что не было в его дорогом поэте никогда ни искренней игривости ловеласа, ни уверенности, достойной главного героя, но вечно написанной на лице расслабленности… Знакомое лицо перед ним казалось до жуткого чужим и отталкивающим. Его навыков ни Безликого, ни Марионеточника не хватило, чтобы разглядеть одного из самых близких к нему людей в этом мире. Разомкнув вмиг пересохшие губы, он спросил: — Почему ты хотел умереть? Марионетка не могла солгать ему. Проблема была лишь в одном… — После мести мы с Клейном должны были, — затягивающие в глубокий омут глаза не отводила от него взора, а голос был холоден, — отправиться в Ад. … иногда держащему в руках своё творение Марионеточнику не хватает понимания о нём. Как иронично то, что он получше разглядеть казавшегося таким же простым, как раскрытая книга, человека лишь после того, как стал его марионеточником, а он — его драгоценной марионеткой.