Энсерри

- Эй, парень, не оставляй меня здесь! Голос её напоминает о разогретом солнцем базаре, заваленном диковинными чалтианскими фруктами и специями и как-то так Ллин Вейнланд её и представляет – смуглокожей молодой женщиной, слишком яркой и шумной. От подобных он всегда старался держаться подальше. И сейчас бы не изменил этой привычке, но, пожалуй, больше того обстоятельства, что меч ему тоже был нужен его склонил внять её просьбе страх в знойном голосе. Не оставит же он деву в беде, так? Иначе какой из него герой? Ллин Вейнланд знает, что наверняка ещё сто раз по сто пожалеет об этом, но всё-таки забирает этот чудной говорящий меч с собой. - И чего ж ты один в Подгорье попёрся, а? Вообще чудненько, что тебя тут никто ещё не съел. А может и к лучшему, что один. Я вот с дружком пошла. Видел, да, то пятно рядом с правой ножкой трона? Это вот, понимаешь, то, что от меня осталось. Сижу, знаешь, и смотрю, как мои косточки обгладывают и растаскивают крысы… Меня, кстати, Энсерри зовут, будем знакомы. Эй, тебя-то самого как, а? Эй, я же знаю, что ты не глухой! О том, что забрал этот меч, Ллин пожалел уже через пять минут – дух, вселившийся в проклятую железяку, болтал без умолку. - Гляжу, при жизни ты была знатной балаболкой, - не выдержал Ллин. Дух расхохотался сочным, живым смехом. - При жизни, парнишка, я была одной из лучших волшебниц. Так что тебе повезло. Я много чего… Хоп, не спи, слева! Конечно, он привыкает к болтовне Энсерри – к этим её «не спи, парниша, жизнь проспишь», «хоп, слева!» и «чем больше шкаф, тем громче падает». Энсерри совершенно несносна после смерти. Он вздрагивает и радуется, что не знал её при жизни – вот же, наверное, сгусток энергии был, не дававший покоя не только себе, но и другим. Стоило бежать от своего прошлого в Подгорье, чтобы нарваться на этакую болтушку. Впрочем, он ни разу не угрожает, что оставит её тут одну. Рыцарь он или нет? «Или нет» - шепчет внутренний голос. Понемногу он узнаёт о ней всё – где-то в Мулсантире у неё сто лет назад остались сёстры и племянницы. - А хочешь, я отвезу тебя домой? – предлагает он, когда они наконец выбираются из этого клятого Андердарка на поверхность – чтобы дать решающий бой Мефистофелю. Ему совершенно всё равно, куда идти после. Главное, не останавливаться. Почему бы и не в Мулсантир. - Правда? Энсерри радуется как девчонка. Странно, он ведь так и не спросил, сколько ей лет – у женщин такое спрашивать не принято. Но она из тех, кто даже в девяносто девять сохраняют в себе что-то от беспечных девчонок. - Правда, - говорит Ллин. Он и не подозревал раньше, какая это роскошь – знать хотя бы одного человека, с которым можешь быть правдив. - Вот, здесь. Эй, смотри-ка, они и дверь перекрасили! Ну-ка, а в садике старушки Эле так же выращивают душистый табак или нет? Энсерри тараторит без умолку. Ллин уже немножко знает её, чтобы понять – волнуется. За сто лет много чего могло поменяться, не только цвет двери и цветы в палисаднике. Он стучит. - Кто там? – отзываются изнутри женским голосом, смутно похожим на голос Энсерри. Ллин путано объясняет. Сам себя после таких объяснений он бы на порог не пустил, но за дверью громко восклицают, зовут кого-то ещё, а потом она открывается и Ллина затаскивают внутрь с десяток смуглых женских рук. - Ну что, сама-то как? А это что, внучка Элзбет, смотри-ка… В его семье такого никогда не было. Ничего такого никогда не было – побулькивающей на огне и очень вкусно пахнущей похлёбки, пёстрых половичков, салфеточек, подушечек, смеха, гомона и физически ощущающейся радости оттого, что дорогой человек наконец-то вернулся из странствий под родной кров. Пусть и через сто лет. Пусть и заключённый в железяке. Энсерри не забыли за эти сто лет и сейчас, пока Ллин сидел на самом почётном месте с миской похлёбки, за которую можно продать душу всем демонам на свете, её внучки, правнучки, внучатые племянницы восстанавливали все нити семейного полотна – рассказывали и про перекрашенную дверь, и про остальное: кто на ком, когда и почему. Угомонились ближе к рассвету. Ллин, не запомнивший кто кому кем приходится, но слушавший всю ночь, будто это чем-то помогало и ему тоже, приготовился тихо исчезнуть за порогом. - Эй, парень! Теперь, наглядевшись на её внучек и правнучек, внучатых племянниц и боги знают, кого ещё, он знает, как она выглядела. - Что? - Спасибо тебе. Энсерри тоже кое-что знает о нём. Потому и не предлагает остаться – он всё равно уйдёт. Пока они шли через Подгорье и Андердарк она лечила его. И здесь, вот так – похлёбками и половичками, тем, что не зря он вернул её семье – тоже. - И тебе спасибо. - Бывай, парниша. Забегай, если что. Ллин прячет улыбку. - Обязательно, Энсерри. Обязательно.