Темнеет в глазах у метели

POV Владимир Палец привычным движением лег на курок дуэльного пистолета, я прицелился, и в ту же секунду меня накрыло стойкое ощущение дежавю… С той лишь разницей, что сейчас стояла холодная зима, и лесная поляна была засыпана снегом, а не ранняя осень, когда поле вокруг колыхалось под порывами теплого ветра подобно бескрайнему зеленому морю. Да, и дуэльный противник был иным, не чужой мне человек Цесаревич Александр Николаевич, а лучший друг Михаил Репнин, с которым нам не посчастливилось полюбить одну женщину. И если Его Высочество то ли оказался не настолько хорошим стрелком, как о нем говорили, то ли венценосная рука дрогнула из-за непривычки стрелять по живым людям, и Наследник лишь ранил меня, не убил, то Мишель решил проявить благородство и выстрелил в воздух. Ну, и кто просил, называется… Я точно не просил… Если уж ты забрал мою любимую женщину, благородный рыцарь, то напоследок будь добр, сделай одолжение, убей негодяя… Я ведь за этим сюда сегодня и приехал, умереть, но Миша нарушил мой план, и ничего не остается, как использовать запасной, в прошлый раз при выстреле в голову случилась осечка, второй раз этого точно не случится, таких чудес не бывает. Видно, это судьба, умереть от своей собственной руки, как бы я ни противился тому… Вдохнув полной грудью чистый морозный воздух, я медленно выдохнул, собираясь приставить дуло пистолета к виску и завершить этот смертельный спектакль финальной сценой, выстрелом, что заберет мою несчастливую жизнь. А дальше занавес… Топот копыт разрушил идеальную тишину спящего зимнего леса и ворвался в мои безрадостные мысли, одновременно с князем мы повернули головы в сторону источника звука, и я увидел Анну, приближающуюся верхом на белой лошади. Примчалась спасать своего любимого Мишеля… Почему-то я даже не удивлен… Девушка в сером пальто с множественными вышитыми черными узорами на ткани соскользнула на заснеженную землю, несколько неуклюже поднялась на ноги и медленно пошла в нашу сторону, утопая в рыхлом снегу. Черно-серый капор соскользнул с ее головы, болтаясь за спиной на завязанных лентах, а длинные светлые волнистые волосы растрепались от верховой езды и разметались по плечам. Красивая… - Владимир… Михаил… Подождите… Стойте… Стойте… - приближаясь, заговорила воспитанница моего покойного отца слегка срывающимся голосом, после заметила лежащий в снегу пистолет Михаила, подняла его своей изящной ручкой в черной замшевой перчатке, подошла ближе ко мне и направила оружие на меня. На долю секунды я даже успел удивиться, хотя с чего бы, ведь Анна прискакала сюда с одной-единственной целью, дабы спасти своего обожаемого Мишу. Свой выбор она сделала еще прошлой ночью, когда явилась ко мне в спальню, предлагая свое тело, свою невинность взамен на жизнь Репнина, и ее следующие слова лишь подтвердили его: - Владимир, бросьте пистолет… Бросьте пистолет, Владимир, иначе я выстрелю… - Весьма похвальна ваша заботливость, но существует кодекс чести… Я должен сделать ответный выстрел… - глядя в сторону неподвижного молчащего Мишеля в синем сюртуке, нейтрально ответил я, прикидывая смогу ли выстрелить себе в голову на глазах у Анны. Да, смогу… Вот только мне не хочется пугать любимую женщину подобным нелицеприятным зрелищем, какого чёрта она вообще здесь делает, когда ее и близко тут быть не должно. Проклятье… - Вы его не сделаете… - убежденно возразила мне Анна, продолжая угрожать пистолетом, слишком тяжелым для нее и от того подрагивающим в ее миниатюрной кисти. - Нет, сударыня, сделаю… - внешне спокойно изрек я, внутри испытывая мгновенно вспыхнувшее острое раздражение из-за нахождения здесь той, которая своим неуместным присутствием мешала воплотить мне свои фатальные планы на собственную жизнь. - Анна, Владимир прав, дуэльные правила нельзя нарушить… - впервые подал голос Михаил, из-за коего белокурая красавица и явилась сюда. Глянув в сторону доктора Штерна в сером клетчатом пальто и шляпой в руках, стоящего около саней, запряженных гнедой лошадью, и изумленно наблюдающим за разворачивающимися событиями, я невольно мысленно усмехнулся. Такого поворота Илья Петрович явно тоже не ожидал… - Убийство по правилам… Да, что за чушь вы несете, господа… - не согласилась со своим возлюбленным князем его защитница, а после вновь вспомнила обо мне, как об источнике опасности для ее любимого. - Я сказала, бросьте пистолет, иначе я убью вас… - Что же вы медлите, стреляйте, вы ведь намерены меня убить… - без какого-либо внешнего проявления эмоций промолвил я, чувствуя, как раздражение угасает во мне, сменяясь каким-то странным спокойствием. По жизни я слишком привык прятать свои истинные чувства за «маской», и эта давняя привычка практически стала моей натурой. Смерть от рук любимой женщины, это же просто чудесно, я даже не мечтал о таком подарке судьбы. Еще миг, и я среди цветов и райских птиц, красота, да и только. Хотя вряд ли я окажусь в Раю, не заслужил, мне скорее в Ад… А ты сможешь убить меня, Аня?.. Тебе хватит решимости нажать на курок?.. - Бросьте пистолет… - повторила Анна, и я решил ей помочь, опустил руку с оружием, направленным в сторону Репнина, повернулся к девушке лицом и подошел ближе. - Всего лишь нажать на курок и навсегда избавиться от ненавистного вам человека… - с едва уловимой горчинкой в низком голосе произнес я, невольно вспомнив, сказанную ранее фразу отцовской воспитанницы, «Я возненавидела вас также сильно, как вы меня». После этого глупо было даже надеяться, что она полюбит меня, а ее жгучая ненависть ко мне вдруг обратится страстной любовью, чуда и не случилось. Накрыв замерзшими пальцами изящную женскую ручку с подрагивающим пистолетом, я приставил его смертоносное дуло к своей груди, прямо к сердцу, удерживая своей рукой, дабы пуля попала точно в цель. - Владимир, вернись к барьеру… - донесся до меня выкрик стоящего на расстоянии десяти шагов Мишеля, словно откуда-то издалека, весь мой мир сосредоточился в небесно-голубых глазах любимой женщины с расширенными зрачками, которая, казалось, вот-вот заплачет. - Сегодня у нас игра без правил… - ответил я князю, не глядя в его сторону, а после вновь обратился к Анне… - Ну, же, одно движение пальца… - Бросьте… - как заведенная, дрожащим голосом повторила белокурая красавица с блестящими в уголках синих глаз цвета чистого летнего неба слезинками, и мне абсолютно точно стало ясно, она не заберет мою жизнь. Очевидно, ей меня жаль… Что же вы все такие благородные и жалостливые сегодня?.. Проклятье… - Анна, Владимир забыл вас предупредить, пистолет разряжен, пуля улетела в небо… - неожиданно для меня подошедший Михаил, о коем я успел почти забыть, забрал пистолет из наших рук, и до меня только сейчас дошло, оружие ведь действительно уже разряжено. Надо же, на эмоциях я совершенно об этом забыл, просто вылетело из головы, чудеса, да и только… - Разряжен… - с сомнением удивленно выдохнула изящная блондинка, и в подтверждение своих слов Миша нажал на курок, раздался тихий щелчок, выстрела не последовало. - Доктор, ваша помощь уже не понадобится… - обратился я к молчащему Илье Петровичу, на что тот с нескрываемым облегчением выдохнул, «Слава Богу», перекрестился, надел шляпу на голову, и до меня донеслись его прощальные слова, «Тогда я поехал». Вот и мне пора, спектакль окончен, занавес… - Почему ты не выстрелил?.. - неожиданно спросил Репнин, вот только у меня в данный момент не имелось ни малейшего желания ему что-либо пояснять, не то эмоциональное состояние. - А тебе нужно всё объяснять… - выдохнул я, обойдясь общей фразой, и после обратился уже к Анне. - Ваше появление, мадемуазель, расставило все точки над «i»… Вы сделали свой выбор, и убивать вашего избранника было бы с моей стороны весьма не деликатно… - Владимир, мы все равно не смогли бы стрелять друг в друга… - огорошил меня Мишель, и мне захотелось спросить его, «Тогда какого чёрта ты вообще явился сегодня сюда?..», но я не стал, ибо это уже не имело никакого значения. - А я не смог бы жить, притворяясь, что счастлив за тебя… - честно признался я, не видя смысла лгать, помолчал пару секунд и добавил. - И за вас, мадемуазель… Вы сразили меня наповал, Анна… - Но я же не нажала на курок… - неопределенно изрекла девушка, а я для себя четко осознал, что отныне не буду общаться ни с ней, ни с Михаилом, мне будет просто тошно смотреть на их любовную идиллию, пусть будут счастливы подальше от меня. - Тем не менее барон Корф сражен… Осталось только выполнить его последнюю волю… - с невеселой улыбкой произнес я, достал из внутреннего кармана своего серого сюртука с воротничком-стойкой сложенную вольную и протянул ее Анне. - Возьмите, будьте счастливы… - она взяла из моей руки документ, а я развернулся и пошел в сторону лошадей, привязанных к дереву неподалеку. Только что я безвозвратно отпустил любимую женщину, отдал ее другому, своими собственными руками лишил себя души, ибо она и есть моя душа, мое сердце. И теперь я не знал, как мне жить дальше без души… - Постой… - услышал я голос князя за спиной, но не стал оборачиваться. Оставьте меня все в покое… - Миша… - донесся до моего слуха удивленный и счастливый, звенящий серебряными колокольчиками, мелодичный голос Анны, явно развернувшей документ и понявшей, что держит в руках собственную вольную, свою свободу от моей власти, свободу от меня. - Что там такое?.. - обеспокоенно откликнулся Репнин, и в следующее мгновение прозвучал счастливый ответ отцовской воспитанницы, «Он дал мне вольную…», а дальше я в их разговор уже не вслушивался, меня это всё больше не касается. Надев черное драповое пальто с меховым воротником-стойкой поверх серого сюртука, я легко запрыгнул в седло своего породистого вороного жеребца с длинной шелковистой гривой. Ранее у меня были мысли пригласить Анну на конную прогулку, поскольку она хорошо держится в дамском седле, но не сложилось, всё было не до того, одни насущные проблемы сменяли другие. А теперь и не случится уже… Однако не успел я сдвинуться с места, как ко мне подошел Михаил по-прежнему без верхней одежды и неожиданно для меня произнес, «Спасибо тебе». - Ни к чему это, Мишель, будь счастлив молча… - ответил я, глядя на счастливую Анну, сидящую в снегу с вольной в руках. Позаботься о ней, пусть она будет счастлива, пусть у нее всё будет хорошо, для меня это станет лучшей благодарностью… - Руку, друг… Я горжусь твоим поступком… - протянул мне руку князь, и я ее пожал, любопытно, что после всего случившегося он все еще считал меня своим другом, впрочем, как и я его. Только общаться дальше мы не сможем, не желаю любоваться чужим счастьем, это выше моих душевных сил. - Прошлой ночью я понял, как Анна любит тебя… Если женщина способна на такую жертву, никакая сила не заставит ее полюбить другого… - задумчиво промолвил я, вновь посмотрев на счастливо улыбающуюся девушку на снегу, прижимающую развернутую вольную к груди и не обращающую в эту минуту на нас никакого внимания. «Владимир Корф всегда добивался того, чего хотел», говорила Сычиха, да, так оно и было всю мою жизнь, но очевидно не в этот раз, Анна выбрала другого. Выходит, ошиблась ведьма… - А что было прошлой ночью?.. - спросил заинтересовавшийся Михаил, но я не собирался дальше развивать эту тему, было и прошло, жизнь продолжается. - Теперь это не важно… А весь сегодняшний фарс я затеял с единственной целью… - начал говорить я, но Миша перебил меня своим вполне закономерным вопросом, «С какой?..». - Чтобы ты убил меня, Мишель… Запомни, Репнин, благородство не всегда к месту… Иногда оно только вредит… - невесело усмехнулся я уголком губ и поехал прочь, подальше от лесной поляны, где оставил свою любимую женщину, свое сердце. В какой-то момент я остановился на лесной дорожке и достал дуэльный пистолет из внутреннего кармана пальто, можно было приставить дуло к виску и всё закончить раз и навсегда, но почему-то мне вдруг перехотелось умирать, словно самая темная ночь в моей жизни закончилась, и вот-вот забрезжит рассвет. Странное ощущение в контексте нынешней безрадостной реальности, но оно было именно таким… Направив пистолет в хмурое серое небо цвета моих собственных глаз, я нажал на курок, и прогрохотал выстрел, многократным затихающим эхом пролетевший по спящему зимнему лесу в снежной шубе, а я убрал оружие обратно и рысью поехал дальше в сторону своего поместья. Родовое имение Корфов, мой дом, где меня, увы, кроме крепостной прислуги никто не ждет… С низкого февральского неба, сплошь затянутого тяжелыми снеговыми тучами, посыпались снежинки, пока что редкие, а по заснеженной земле закружила поземка, скорее всего к вечеру разыграется самая настоящая метель… *** Остановившись перед большой каменной усадьбой с желтыми стенами и белоснежными колоннами, я легко спрыгнул на мерзлую землю и отдал вожжи тут же подбежавшему крепостному конюху, расторопно поведшему коня на конюшню, чувствуя мой мрачный настрой и желая поскорее удалиться с глаз хозяина. Постояв немного в просторном дворе, вымощенным камнем и очищенным от снега дворовыми мужиками, и подышав свежим морозным воздухом, я заметил через какое-то время покинувшего конюшню холопа и почему-то вместо господского дома направился именно туда. Зайдя внутрь, я сел на деревянную лавку неподалеку от стойл с лошадьми и потер замерзшие руки одна об другую, про перчатки я сегодня благополучно забыл, и к своему немалому удивлению вдруг услышал голос отца: - Тебе сегодня тяжело, мой мальчик… Повернув голову в сторону источника звука, я увидел отца в сером сюртуке с отложным воротником, шелковом шейном платке, брюках и шляпе ему в тон, он держал в руках длинную курительную трубку и выглядел так, будто собрался на премьеру спектакля в Императорских театрах, любимом им царстве Мельпомены. И я не мог ни согласиться, «тяжело» было действительно тем самым словом, что в точности описывало мое нынешнее эмоциональное состояние, на душе противно скребли кошки, оставляя глубокие кровоточащие царапины своими острыми когтями… - Мне казалось, что я слышу ваш голос, когда делаю что-то не так… - невесело изрек я, переводя взгляд на тяжелый золотой фамильный перстень с бриллиантом на среднем пальце своей правой руки. И что же я сделал не так в этот раз?.. Анна свободна… Разве не этого вы желали, отец?.. - Я тебе больше не нужен… - искренне удивил меня ответ отца. Тогда зачем он сегодня пришел ко мне, скрасить мое одиночество?.. Тем не менее, по правде говоря, я был ему рад, ибо при жизни мы нечасто разговаривали… - Мне больше никто не нужен, отец… Буду жить, как монах-отшельник, довольствоваться малым… - мрачно выдохнул я, искренне не представляя, что делать и как жить дальше без Анны, без души. Жизнь ли это будет или же лишь пустое безрадостное существование?.. - Хандра пройдет, мой друг, не унывай, стреляй шампанским в потолок… - возразил мне отец, находящийся в прекрасном расположении духа, ну, хоть у кого-то всё хорошо, а я невольно подумал, что мне бы сейчас не шампанского, а коньяка или водки, напиться и хотя бы на время забыться, дабы ничего не чувствовать. - Зачем вы пришли?.. - прямо спросил я, не ощущая в себе душевных сил для витиеватых фраз и завуалированных философских бесед, ужасная моральная усталость накатила внезапной тяжелой волной, накрывая мое утомленное сознание беспросветной серой пеленой. - Сказать, что я горжусь тобой… - уже серьезно промолвил отец и закурил, выпуская изо рта струйку белесого горьковатого табачного дыма, рассеивающегося в относительно теплом воздухе просторной конюшни. Всю жизнь я хотел заслужить гордость отца, чтобы ему не было за меня стыдно, и теперь, отпустив Анну на свободу, мне это удалось. Но какой ценой?.. Ценой разбитого сердца, потерянной души… - Что ж тогда мне так плохо… - с нескрываемой горечью промолвил я, но ответа уже не получил, видение исчезло, оставляя меня в одиночестве, наедине с собственными печальными мыслями, болезненно разъедающими душу изнутри, подобно кислоте. Не знаю, сколько времени я просидел на конюшне в странном состоянии некой душевной прострации, но когда я вернулся в момент здесь и сейчас, то обнаружил, что уже наступил вечер, и на улице сгустились сумерки, обещающие в скором времени обернуться непроглядной тьмой, зимой быстро темнеет. По зловещему заунывному завыванию ветра во дворе можно было сказать, что я не ошибся, разыгрался самый настоящий снежный буран, вьюга злилась, ревела и заметала замерзшую землю февральскими снегами. А мне вдруг вспомнились стихи известного поэта об этом темном и холодном времени года, прочитанные мной ранее: В феврале далеко до весны, ибо там, у него на пределе, бродит поле такой белизны, что темнеет в глазах у метели. И дрожат от ударов дома, и трепещут, как роща нагая, над которой бушует зима, белизной седину настигая.* И как же состояние бушующей зимней природы, неподвластной человеку воздушной стихии, сейчас резонировало с моим собственным, в моей страдающей душе было точно также темно, холодно, и завывала лютая метель, засыпая душу холодным равнодушным снегом. И так же далеко было до весны… *** Войдя в дом и отдав в руки крепостной горничной свое пальто, которая принялась усердно стряхивать с него налипший за пять минут на улице кружащийся под резкими порывами ледяного ветра снег, я переобулся в парадной и прошел внутрь. Неспешно миновав несколько просторных уютных гостиных, обставленных дорогой мебелью, где в каминах горел разожженный слугами огонь, сам не знаю зачем, я свернул в коридор, ведущий в господскую кухню, и уже через пять минут оказался в «царстве» Варвары, бессменной кухарки в поместье на протяжении многих лет. - Барин, вы живы… Слава Богу…- едва завидев меня, дородная женщина в цветастом платье и светлом фартуке поверх поспешно поднялась из-за длинного деревянного стола, мигом забыв о нарезке капусты, и выдохнула с нескрываемым облегчением. - А… - осторожно продолжила она, но замолчала, не договорив, однако я и сам с легкостью догадался, о чем хотела спросить Варя, ведь Анна, которой добросердечная женщина заменила мать, наверняка рассказала ей о нашей дуэли с Михаилом. - Все живы… - ответил я на не озвученный вопрос, только сейчас на теплой кухне с большой каменной печью осознавая, насколько же сильно на самом деле я замерз. Оно было и неудивительно, поскольку мы с Мишелем продолжительное время находились в лесу на пятнадцатиградусном морозе без верхней одежды, хотя в тот момент я абсолютно не чувствовал холода, было попросту не до того. - А Анна, она еще вернется в поместье?.. - также аккуратно спросила кухарка, явно видя мое не самое лучшее эмоциональное состояние и не желая огорчать меня еще сильнее. - Вряд ли… Анна теперь вольная женщина, князь Репнин позаботится о ней… - нейтральным тоном произнес я, пряча свою душевную боль за привычной «маской», так мне было проще. В имении, конечно, осталась одежда отцовской воспитанницы, мне ее вещи точно без нужды, пусть забирает, я не стану препятствовать, но Михаил может и легко заказать в столице для белокурой красавицы новый гардероб, так что они вполне могут отправиться и прямиком в Петербург, не заезжая за ее прежними нарядами. Пусть делают, что хотят, меня это уже не касается никаким боком… - Ох, барин, вы ведь сами на кухню пожаловали… Что-то желаете?.. - опомнившись, спохватилась заботливая Варвара, вот только я сам не знал, зачем сюда пожаловал, наверное, ноги привели. - Свари кофе… - именно попросил, а не приказал я, у меня просто язык не поворачивался приказывать Варе, которую знал с самого детства, любящей меня, как родного. Уточнять какой именно кофе не было нужды, она прекрасно знает, что я всегда пью крепкий черный кофе без сахара, зачастую с коньяком. - Владимир Иванович, а отужинать не желаете?.. У меня всё готово, горничные мигом накроют в столовой… - с искренней заботой предложила кухарка, в ее словах не было желания выслужиться или угодить хозяину, зато присутствовало неприкрытое человеческое беспокойство за меня. - Аппетита нет… - честно ответил я и, развернувшись, пошел прочь из кухни, велев первой же попавшейся мне навстречу служанке набрать ванну, желая помыться и хоть немного эмоционально и физически расслабиться, а вот есть не хотелось от слова «совсем», аппетит отсутствовал напрочь. *** Выпив кофе и вымывшись, я согрелся и физически почувствовал себя куда лучше, чего не скажешь о моральном состоянии, переоделся в свежую рубашку и черные отглаженные горничными чистые брюки. Поверх я накинул темно-бордовый домашний халат и бросил взгляд на темное окно собственной спальни, за которым кружила яростная февральская вьюга, скоро ночь, вот только сон ко мне сегодня не шел. Пару минут назад я прогнал Полину, эту актрису погорелого театра, явившуюся напевать мне о «большой и светлой любви», желая устроиться получше, сменить статус любовницы управляющего на положение барской любовницы и получить соответствующие привилегии. Да, вот она мне была не нужна… Однажды по пьяни я переспал с ней, когда в вечер Саломеи эмоции зашкаливали, и нужно было дать им выход, тут под руку и подвернулась доступная Поля, сама предложившая себя, разумеется, не без задней мысли. Однако по трезвости в здравом уме «доедать» за Карлом Модестовичем я не собирался, увольте… Я опустился в кресло, мой взор случайно упал на кровать с шелковым зеленым балдахином, подвязанным к четырем резным стойкам, и воображение мигом нарисовало красочные картины откровенного содержания, как Мишель с Анной, празднуя ее свободу, перемещаются из-за стола в постель. Жгучая черная отравляющая ревность мигом вскипела в крови и стремительно побежала по венам мучительно обжигающим пламенем, выжигающим душу дотла, до черного пепла, до серой золы, мне было почти физически горько до тошноты. С журнального столика я взял в руки хрустальный графин с коньяком и наполнил крепким алкоголем янтарного оттенка низкий пузатый бокал, желая запить эту ядовитую тошнотворную горечь, затушить жестокое пламя ревности, залить душевную боль алкоголем, дабы временно перестать чувствовать вообще что-либо. В несколько больших глотков выпив содержимое бокала, я прикрыл веки в едва уловимом облегчении, и мне вдруг невольно подумалось, насколько же на самом деле горькое такое чувство, как любовь. Лишь наивные глупцы считают ее сладкой, состоящей из приторной романтики, высокопарных стихов, лепестков роз и серенад под окном возлюбленной, они забывают, что у роз есть острые шипы, которые болезненно ранят до крови. Может быть, все эти муки и переживания, будто месть за то сладостное, уродливое, что может принести с собой любовь, наверное, ее нужно выстрадать… А у меня и того не вышло, моя любимая женщина, увы, выбрала другого… Но ведь нет ничего вечного, всё проходит, даже любовь, нужно как-то жить, жить дальше… Мне сказала она, что между нами стена, И там, где летали во сне, выпал снег. Кто-то по тонкому льду тянет меня в пустоту, И снова в бокале вина не видно дна. Сколько ни пей – главное выжить, Снова Она рвётся в сердце моё. Сколько ни пей – столько не выпить, Чтобы душа отпустила Её…**