Пока сердце бьётся

Ты смотришь в зеркало. Что видишь там?

Морщины, рубцы, улыбка, шрамы.

Ты щуришь глаза, ты давишь зевок.

Ты немножечко болен. Ты слегка одинок.

4 позиции Бруно — Весна

"Курение убивает", — гласит чёрная надпись на помятой пачке "Мальборо". Он достаёт одну сигарету и кладёт её за ухо, возвращая пачку обратно в карман старой, потёртой куртки. Во дворе-колодце вечно промозглого Санкт-Петербурга пахнет сыростью и штукатуркой, словно холод сам дышит этой вечной русской тоской и холодом. Каждый звук отдаётся глухим эхом, наполняя твой разум чем-то далеким, чем-то, что словно укрыто под толщей воды. Где-то надрывно мяукает кот, пытаясь урвать ворону на голом дереве. Птица истошно кричит, переливаясь этой какофонией с животным. Эти вопли раздаются эхом уже не во дворе, а в самой голове, повторяясь всё медленнее и медленнее, прокручивая карканье на репите. Вскоре крик замолкает, слышится шелест крыльев и раздосадованный мяук кота. В ушах начинает звенеть, и на мгновение кажется, что весь мир остановился. В этот момент мимо пробегает парниша лет двенадцати, держа в руках огромную воздушную ватрушку. Он огибает по инерции, чуть не задев его, и с лёгкостью скользит по льду, словно этот момент — единственное, что имеет значение. Секунды, как капли воды, стекают, и мальчик уносится прочь, оставляя за собой лишь налёт детской радости, который так контрастирует с мрачной атмосферой вокруг. Он смотрит на исчезающего парня, и в груди что-то щемит. Что-то до боли родное, знакомое. Эта боль уносит его куда-то далеко, в его собственное детство, в его смех, что словно тень мелькает на подкорке сознания. Его невозможно расслышать, но он будто впечатан в голову, переливается с болью и стекающими, как смола, мыслями. Но реальность возвращает его на землю, и он снова ощущает холод, пронизывающий до костей. Холодно. Кутаясь в куртку, он поднимает взгляд и видит лишь концы серых многоэтажек. Они упираются в небо, пытаясь вырваться куда-то далеко, в космос. Продырявить серый пасмурный картон и достать до ярких, горячих звёзд. Он думает, что хотел бы увидеть яркое, звёздное небо ещё раз. Уехать за город автостопом, имея при себе кошелёк с мелочью, термос с чаем и старый фотоаппарат, найденный на барахолке. В этом фотоаппарате он оставил бы свои немногочисленные мысли, свои воспоминания и, возможно, мечты. Ему хотелось бы забраться туда, где его точно не найдут, не увидят. Остаться один на один с небом и слышать лишь шорох деревьев и всяких мелких животных. Он бы долго и тщательно думал о своей жизни и куче ошибок, что роились набатом в голове и всплывали, как ошибки на компьютере. Щепетильно обсасывал бы каждую, хмурясь, как учительница на проверке контрольных. Смотря на это небо, он бы перестал казаться сильным для всех, перестал показывать всему огромному и устрашающему миру, что ему совсем не страшно. Смотря на это смольное небо, на эти яркие точки-звёзды, кутаясь сильнее в куртку и выдыхая мятный вкус от жвачки, он бы показал этим звёздам себя настоящего, пустил слезу или, может быть, рассмеялся. Безрассудство, не более. На данный момент его жизнь потеряла какие-либо краски. Смотря на себя в зеркало по утрам, он понимал, что больше его жизнь не имеет никакого смысла. А остался он один на один не с каким-то там небом, а с самим собой и никем более. Со своим отражением, что иногда пыталось скалиться и злиться, но выходили лишь затуманенные сознанием рожицы с болезненно изломанными изгибами губ. В попытке улыбнуться из глаз почему-то начинали катиться слёзы. А имела ли она смысл вообще? Спрашивал он себя по ночам, перед тем как посмотреть на потолок, полный трещин и протеков. Они складывались в страшные узоры, жуткие гримасы с широко открытыми ртами и впалыми очертаниями глаз, обрамлённые тонкими и длинными ниточками-ресницами, что прорезали всё лицо мерзкого угловатого чудовища. "Ради чего я жил?" — спрашивал он себя, когда блеклый свет солнца заползал на стены с рваными обоями и пыльным полом. Казалось, лучи преодолевали огромное усилие пройтись по, только на вид безжизненному, телу, отдать ему хоть капельку тепла. И каждый день, каждое утро Солнце и правда давало ему это тепло. В такие моменты он просыпался (если быть точнее — приходил в себя от гнетущих мыслей или просто созерцания потолка) и говорил тихое: "выжил". Очередное утро — он опять живёт. Существует. Находится в дне сурка. Лучи больше не казались ему яркими. Он переворачивался на бок, теряя из поля зрения уже не страшные морды тварей на потолке. Смотрел на окно, ненадёжно прикрытое шторой. Там, за этим окном, целый мир. Там на работу ходят серьёзные дяди и тёти, бегут опоздавшие ученики в школу, и медленно расхаживая, бредут молодые, счастливые парочки, которые и на работу, и на учёбу плюнули с высокой колокольни давным-давно. У них есть смысл жизни. Наверняка есть. Они есть друг у друга. А он — завидует. Эта мысль со злостью прячется где-то глубоко внутри каждого утра. Он бредёт между дворами, не зная, где себя найти. Потерял он себя давно, где-то между коридорами разных больниц, что везде пахнут одинаково — медикаментами и чем-то удушающе страшным, и ночными скверами, пропахшими дешёвыми сигаретами и чьими-то тихими слезами, которые сливаются в одно общее чувство безысходности. Заворачивает в какой-то парк, в котором людей, на удивление, мало. Ища поблизости скамейку, он думает о том, что совершил огромную ошибку. Правда, не до конца понимает, какую. Через две недели наступит Новый год, везде будут пестреть гирлянды, будут кучи наряженных ёлок и огромные очереди в магазинах. Он проведёт этот праздник так же, как и прошедшие. Из-за препаратов он будет давиться детским шампанским, есть из огромной миски покупной оливье и смотреть "Голубой огонёк". Когда за окном будут шуметь дети и лететь ввысь фейерверки, а на телевизоре начнётся "этот год был крайне тяжёлым для всех нас...", он выключит его и пойдёт спать. Но уснуть не получится, и он будет слушать гомон соседей, видя тварей на потолке, которые покажутся ему ещё более реальными в ту ночь, когда тишина становится особенно громкой. Ещё он загадает желание, запивая его газировкой. Размашистый почерк пропадёт в огне, быстро пряча написанное. Будто он хочет скрыть свои желания от самого себя. Пепел, что когда-то был вырванной бумагой из блокнота, останется на дне бокала, и он будет невольно себя с ним сравнивать. "Ремиссия" на бумаге в клетку сгорит с концами и никогда не сбудется. Ему станет стыдно за своё желание, он будет стыдить себя примерно с часу ночи до пяти утра за то, что просит такую глупую, детскую просьбу. Но это будет потом. До этого ещё нужно дожить, как бы банально это ни звучало. Сейчас до Нового года осталось две недели, он сидит на скамейке, заметенной снегом. Медленно включаются фонари, и небо начинает тускнеть, прячась за миллиардами снежинок, которые начинают медленно спускаться, светясь в жёлтой полоске света. Они кружатся, томно спускаясь на заледеневшую дорожку, что ведёт вглубь лабиринта парка. Сигарета за ухом начинает неприятно липнуть, поэтому он её поджигает с третьего раза, пряча рукой от снега. Затягивается сильно, смакуя горький вкус. "Курение убивает", — отсвечивает глянец из-за фонаря. Он это знает прекрасно, знает, что скоро оно убьёт и его. Уже убивает. Подкралось незаметно, у форточки общежития, раскуривая очередную сигарету. Смотря на надпись, ты думаешь: «тебя-то точно не убьёт». Кого-то другого, но не тебя. Такие случаи уже были, но с тобой такого точно не случится. Ты в этом уверен. Убеждён, что твоё везение оттолкнёт эту дрянь. А потом ты сидишь в белом кабинете, который впечатывается в твою память, словно клеймо, выженное на сердце. И тебе прискорбно сообщают диагноз. Но ты убеждаешь себя до последнего. Год, два, три — ты говоришь себе, что от этой хрени ты точно не умрёшь. Ты же сильчак, выживешь и на всех свысока смотреть будешь, хвастаясь своим везением. Ты отрицаешь, что смертельно болен, говоришь одногруппникам, что это "ерунда", забиваешь полностью на симптомы. Потому что тебе везёт всегда. А потом ты задыхаешься и понимаешь, что никакого везения тут нет. Никогда не было. С самого начала, с самого "мне жаль, у вас..." ты обречён насмерть. И ты живёшь, выживаешь, существуешь с этим диагнозом несколько лет. Ты теряешь смысл жизни медленно, понимая, что всё начинает угасать вокруг тебя. Обычная рутина становится невыносимой. Ты начинаешь ненавидеть себя, ненавидеть других. Бьёшь костяшки в мясо об грушу в подпольных боях. Вымещаешь злость, обиду, ненависть на ринге. Ты возвращаешься домой под утро, весь в крови и бухой. Тебе насрать на препараты, из-за которых пить нельзя. Ты заливаешься всем, чем можно, празднуя победу над бугаем. Ты срываешься на всё и всех. Разрываешь связи со всеми друзьями, потому что они говорят не то, что ты хочешь слышать. Ты их ненавидишь, ты хочешь, чтобы они заткнулись, потому что они не правы. Только ты решаешь, как тебе выживать, и никакие "Волчара, начни уже лечиться, ты угробишь себя" тебе не всрались. Подпольные бои закрываются под натиском мусоров, и тебе становится стыдно. За себя. Ненависть к себе не уходит, она навсегда с тобой в шрамах, в сбитых костяшках и зеркалах. Ты понимаешь, что друзья были правы. Они пытались вытащить тебя из всего дерьма, в котором ты начал медленно тонуть. Ненависть к себе начинает пульсировать всё больше и больше, и ты понимаешь, что надо меняться. Надо менять всё. Без друзей, один, потому что ты сам же их и послал. Ты отказываешься полностью от алкоголя, обследуешься у врачей, регулярно принимаешь препараты, ржёшь со своей лысой бошки и в этот момент думаешь: Может, у меня получится? Выжить. Это твоя главная задача, когда стадия переходит в последнюю. Ты всё ещё ненавидишь себя, но эта ненависть не жгучая, нет. Она больше не дерёт тебя изнутри, заставляя задыхаться. Она становится бессильной. Укрепляется навеки с тобой, становится частью тебя, словно рука или нога. Иногда она шепчет тебе что-то мерзкое, ты это слышишь, но не слушаешь. Ты ненавидишь себя безгранично долго, что уже перестаёшь замечать это. Именно так начинается одна из стадий принятия. Ты прошёл три стадии, длиной в несколько лет. В тебе не осталось ничего. Ненависть копошится маленькой дрянью, злость растворилась где-то в ду́ше с горячей водой. А обида потерялась среди твоих друзей, которых ты променял на затмевающую боль, что была твоим видом селфхарма. Прошли отрицание, гнев и торг. Прошли три стадии смертельной болезни. К препаратам добавляются антидепрессанты. Ты перестаёшь спать по ночам. Именно тогда появляются твари на потолке и мысли, что ты скоро умрёшь. Где-то на задворке ты понимаешь, что боишься. У тебя нет никого, и это добивает тебя полностью. Ты больше ничего не хочешь. Не хочешь жить, не хочешь выжить. Тебе ничего не интересно, ты становишься буквально ходячим трупом. И тебе уже насрать на всё, ты движешься по течению, стараясь не вспоминать, кто ты. В зеркале на тебя смотрит изуродованное временем и болью тело. Пустые глаза кажутся не карими, а бездонно черными, без капли блика. В них вмещается всё, что ты не мог высказать сам себе: все желания и просьбы. Коротко отросшие волосы смотрятся странно. Щетина колется, старит тебя на целую вечность. Ты не любишь смотреть на себя в зеркало. В какой-то момент паранойя начинает учащаться, и с зеркала на тебя теперь смотрит впалая тварь из сонного паралича. Зеркало какое-то время пылится под полотенцем, пока не прописывают другие антидепрессанты. Потом в твоём сердце появляется дыра, она сквозит и продувает, требуя тепла. Тогда ты скачиваешь сайт знакомств. Находишь какую-то малолетку. Но ты к ней ничего не чувствуешь. Вы общаетесь ровно по часу в день, ровно сто сообщений от каждого. Она присылает свои фотки: её яркие синие волосы, пирсинг на губе, грудь, полную обнажёнку. А ты ничего не чувствуешь. Ненависть начинает что-то насвистывать, теша своё самолюбие. Ты её слышишь, но не слушаешь. Ты заканчиваешь общение сообщением: "У меня из-за антидепрессантов не стоит", и она удаляет с тобой чат. И вдруг ты понимаешь, что хочешь любви. Насрать на секс, ты хочешь любви. Тепла. Сердце истошно воет, просит. Оно хочет высказаться, хочет открыться, отдаться. Эти мысли прячутся глубоко внутри каждого утра. Начинает темнеть. Фонари становятся более яркими в сумраке вечера, освещая начинающийся снегопад. Резкий ветер продувает его, забираясь под куртку и кости, пронизывая холодом сердце. Сигарета начинает тлеть. Где-то вдали слышны крики подростков. Через две недели будет Новый год. Ему кажется, что он не доживёт.