Груз ответственности и его последствия

      Ответственность давит непосильным грузом: плечи который год болят под её натиском, колени сводит от ощущения громоздкого «камня», а от идеально ровной осанки, которую он учился держать немало времени, не остаётся ни следа.       Какие бы предназначения рядом с именитой фамилией ему не приписывали, сколько бы он не убеждал себя в важности держать свои эмоции в узде и не давать слабину, Дайске не справлялся, потому что человеческий фактор брал верх. Это хеос, являясь бездушной машиной, способен всегда чётко и беспристрастно отвечать на поступаемые запросы, выполнять неосуществимые задачи и доставать недобываемое. Дайске — не машина. Дайске — человек.       Ощущение всепоглощающей пустоты после смерти родителей и последующего закрытия дела об их гибели исчезло на некоторое время, заменившись жгучим желанием наконец раскрыть дело, азартом, сравнимым с исследовательским, когда ты уже уверен, что тайна, скрытая на карте сокровищ, вот-вот будет разгадана.       Но долгожданного облегчения после раскрытия давней загадки не последовало. Дайске почувствовал не только бессильную злобу на ту, которой преданно доверял и верил долгие годы, но и ещё большую, глубокую пустоту. Это оказалось действительно тяжко.       Даже новые дела, услужливо подкинутые агентом для бессменного детектива Дайске, отвлекали, заглушали внутреннюю боль лишь на некоторое время, пока он снова не оставался один.       Помимо ноющей боли в плечах, коленях, спине, грудную клетку стало необъяснимо сковывать фантомными спазмами. После рабочего дня, после недельных расследований, после продолжительных месячных поездок и перелётов в другие государства боли лишь усилились.       Врачи только разводили руками, говоря: «вы, господин Дайске, здоровее и быть не можете». А Дайске чувствовал себя просто отвратительно. Словно как тогда: первые годы одинокой, пустой и бессмысленной жизни, когда он пытался себя занять всем и ничем одновременно. Общепризнанные заслуги перед учебным заведением, достижения, золотые награды, грамоты, головокружительная слава не подпитывали его, принося лишь одно просто осознание: всё это глупо и бестолково.       А сейчас вновь сыпались аплодисменты, звучали восклицания «тот самый детектив-миллионер!», каждый норовил пожать ему руку, но это — ещё одна брешь в его сердце.       Дайске был человеком рациональным, похожим на практичную и расчётливую бабушку, а не на суетливых и эмоциональных родителей, чьи черты характера скорее унаследовала Сузуэ. Дайске был главой семьи, подходил под параметры главы семьи, должен был быть главой семьи до самого конца, но…       Дайске чувствовал себя хуже некуда. Чёрный лоскутный галстук удушает, словно петля из джутовой верёвки, пиджак, идеально шитый под его размеры, сковывает грудь, мешая нормально вдыхать и выдыхать. В полутьме спальне отеля, в котором он с инспектором Като остановился на некоторое время перед отъездом в Токио, он сидит на кровати, не теряя совершенно ровной осанки, и чувствует, что земля постепенно уходит из-под ног.       Рядом с подушкой валяется копия того самого семейного альбома, которую он почему-то таскает с собой везде всё последнее время. Навязчивое чувство незаконченности преследует его по пятам. Какие бы успокоительные он не выпивал, сколько бы сигарет не выкуривал, но этот альбом продолжает как по волшебной указке оказываться в его вещах, напоминая об ужасных событиях прошлого.       На этих красивых фотографиях он вместе с отцом ест лапшу-полуфабрикат, потому что мама решила пошутить над ними, попросив повара подать не привычную «Wagyu Soba», а какую-то дешёвую лапшу быстрого приготовления; на одной из самых дорогих для Дайске фотографий он стоит вместе с папой и мамой напротив их старого летнего особняка, по-детски невинно улыбается, ещё не предполагая, что его ждёт впереди; на одной слегка выцветшей фотографии запечатлена беременная мама и неимоверно счастливый отец.       Дайске шумно выдыхает и закрывает глаза. Он пытается дышать равномерно, делая глубокие вдохи и выдохи, но перед глазами продолжают проноситься воспоминания, зарытые глубоко в душе: как папа впервые посадил его к себе на плечи и стал катать по саду, а Дайске настолько сильно боялся упасть, что вцепился в плечи отца, оставив там красные следы; как мама после прочтения новой сказки убеждала маленького пугливого мальчика, что под кроватью нет никаких монстров; как бабушка забирала его к себе, потому что родители были заняты днями напролёт в злосчастной лаборатории.       Дайске чувствует слабость. Голова начинает ужасно кружиться. Уютная полутьма комнаты перестаёт быть таковой, расплываясь беспросветным чёрным пятном перед глазами. Дайске хочет пошевелиться, но вспотевшие ладони словно приросли к ногам, а пальцы против воли вонзились в дрожащие колени и почему-то, почему-то он не может их убрать. Он пытается сглотнуть, но ком застревает в пересохшем горле.       «Что за…»       Воздух тяжело сгущается, а в лёгких вовсе испаряется; конечности атрофируются, переставая чувствоваться, а всё вокруг становится неясным и странным. Дайске хрипит, пытаясь позвать хеоса, и буквально весь болезненно сжимается от ощущения дико бившегося в груди сердца. — Дайске?       Но какофония звуков перестаёт быть такой громкой и оглушающей, когда в неё вплетается некто лишний. Камбэ отчётливо слышит осторожные шаги, которые резко заканчиваются за его спиной. — Эй, только не говори, что ты решил обидеться на меня за то, что я арестовал больше, — говорит Като в повседневной шутливой манере, но ответа не получает. Ни через секунду, ни через десять, ни через двадцать.       Хару опасливо подходит ближе, кажется, опять зовёт, но, не получив отклика, встаёт со стороны и непонятливо склоняет голову. Вновь зовёт его полным именем, но уже ощутимо громче. — Неужели ты…              Он возникает перед ним, медленно опускаясь на колени и выглядя не менее взволнованным, чем Дайске, чего последний разглядеть не может. Проходит совсем чуть-чуть времени, когда инспектор его снова окликает: — Дайске, смотри на меня, — дождавшись, когда Дайске сможет обратить выраженно тревожный взгляд вниз, Като, используя всю свою выдержку, чтобы казаться спокойным, мягко дотрагивается до его как никогда напряжённых рук, накрывает чужие потные ладони своими, — и слушай мой голос. Сейчас ты должен дышать так же, как и я. Вдох на раз-два-три-четыре, а потом ты выдыхаешь одну секунду, и мы с тобой повторяем заново.       Камбэ отрывками слышит указания Като, пытаясь удержать плавающий взор на инспекторе. Очертания Хару мыльные, его силуэт нечёток, а голос сливается с навязчивым шумом в ушах, но Дайске с усилием перехватывает контроль на собственным телом. — Вдыхаем. Раз-два-три-четыре.       Като вдыхает медленно, размеренно, внимательно следя за дёрганными движениями грудной клетки оппонента. Камбэ заметно теряется, но повторяет движение почти точь-в-точь, невзирая на своё состояние. — Раз, — Хару показательно выдыхает, смотря за тем, как шире распахиваются глаза Дайске.       Като чувствует, как того затрясло сильнее, и требовательно берёт его ладони в свои, немного сжимает, в то время как Камбэ болезненно впивается в него. Хару чувствует и стопорится, уже на более близком физическом уровне ощущая, как Дайске страшно. Вечно непоколебимому, бесстрашному, серьёзному и невозмутимому Дайске Камбэ, готовому в одиночку потопить целый корабль, стало вдруг страшно. — Раз-два-три-четыре.       Като повторяет вновь, не отпуская его руки; смотрит неотрывно в глаза, параллельно следя, чтобы тот не отставал. Едва-едва Камбэ удаётся вдохнуть, они вновь вместе выдыхают.       Так повторяется ещё несколько раз, пока Хару подсаживается ближе и ближе к Дайске. Ко времени, когда его дыхание более-менее стабилизировалось, он уже успел вплотную упереться в его ноги грудной клеткой. Камбэ все ещё подрагивал, но не так неконтролируемо.       Чем спокойнее становится темп дыхания Дайске, тем тише считает Като. Шёпот прекращается, когда он обретает уверенность, что его напарник не задохнётся. — Дайске? — спрашивает Като и удивляется: вместо плавных вдохов и выдохов он слышит тихий всхлип.       Тихий всхлип, уже третий по счёту, перестаёт быть таковым, когда Хару обеспокоенно пытается его растормошить за плечи. — Уйди.       Стеклянные, мертвецки стеклянные глаза приобретают живость ещё одушевлённого человека. Одинокая слезинка печально катится по щеке, а за ней следует вторая такая же, а потом и третья, и четвёртая, и пятая…       Дайске, в представлении Като всё ещё такой же неуязвимый и несломимый, окончательно пропадает. Он начинает рыдать. Не просто глухо хныкать или тихонько плакать, а горестно рыдать. Хару пытается осторожно приобнять Камбэ, но тот невесомо — на что сил хватает — отталкивает его так, как капризно отпихивают вредные маленькие дети своих родителей. Като приземляется рядом на кровать, бдительно и напряжённо задерживает взгляд на валяющемся поодаль альбоме, а потом кладёт руку на плечо Дайске, прижимаясь к тому со стороны, чтобы не терять физический контакт, важный для успокоения.       Камбэ прощает такую дерзость с глухим, но по-прежнему суровым «не трогай меня». Он не закрывает лицо ладонями, не съёживается, пытаясь казаться меньше, не говорит ничего истерично-невнятного — не плачет так, как делают это нормальные люди. Дайске сидит неизменно ровно, вытянутый как обычно по струнке, смотрит вперёд, не отводя взор и не смыкая глаз, пока по щекам льются горячие слёзы. Он что-то безостановочно и очень тихо лепечет, словно перед ним стоял невидимый человек, которому и были адресованы эти слова. Просидев так немного времени и дождавшись, когда силы окончательно покинут изнеможённое истерикой тело, Като осторожно обнимает того одной рукой, отчего тот сначала старается отмахнуться, но после попытки так третьей бессознательно отклоняется в сторону и кладёт голову на его плечо, лишённый всякого интереса сопротивляться.       Хару вслушивается в неслышный лепет, вычленяя «мама», «отец», «бабушка», и всё осознаёт. Он поджимает губы, послушано служа подушкой для слёз, пока те не иссякают.       Като, конечно, предполагал, что Дайске пришлось как минимум тяжело из-за всей этой ситуации с бабушкой и семейным делом, о чём свидетельствовали ставшие привычными три-четыре перекура в день, а не обыкновенные один-два. Однако, кто бы мог подумать, что сигаретами всё и ограничивалось? Хару не сомневался, что помощи тот ни у кого бы то ни было просить не станет, но чтоб настолько — раз даже порыдать в подушку самостоятельно не может.       Нет, Като вовсе не издевался. Если бы он, Дайске, попросил выслушать его, то он бы отнёсся с максимальной серьёзностью и ответственностью. Учитывая, какие отношения их сейчас связывают, Хару бы ни за что себя не простил, если бы даже не постарался сказать нечто ободряющее в духе «всё будет хорошо».       За бесконтрольным шёпотом наступил менее нервозный лепет, а потом — тишина. Като взглянул на примостившегося на плече Дайске и с облегчением понял, что тот умиротворённо сопит. Стресс, копившийся продолжительное время, вышел наружу и забрал с собой все силы, беря во внимание ещё тот факт, что они были вымотаны после задания.       Аккуратно, стараясь не потревожить чужой хлипкий сон, Като поднялся, придерживая Камбэ, и откинул покрывало. Осторожно, чуть не разбудив его несколько раз, уложил его в постель, перед этим не без усилий стянув жилетку и ослабив первые пуговицы рубашки. Он заботливо укрыл его одеялом, надеясь, что тому действительно полегчало. Альбом с фотографиями семьи Камбэ Хару оставил на втором месте двуспальной кровати.