Сопельки

–Вжжж… Вжжж… Открывай ротик, летит слаймолетик, — он хаотично водит ложкой в воздухе, изображая пикирование летательного аппарата и даже нагло тыкается прямо в губы, в то время как его пациент с совершенно недовольным лицом, нахмурив брови так сильно, что кажется, лоб вот-вот в таком состоянии и парализует, отказывается принимать корм с рук. — Дилюк, а ну открывай рот и ешь, что это такое? Кэйа хмурится в ответ и возмущенно скрещивает на груди руки, а что Дилюк? Дилюк, устало прикрыв глаза, лежит на диване винокурни под пледом и самозабвенно хлюпает носом. Выглядит бледно, даже с каким-то серо-зеленым отливом, вон даже слюнка после сна испачкала всю щеку. Смотрит или сонно, или болезненно, тут не разобрать, поскольку осмысленности в том взгляде едва ли больше, чем у пиро слайма на Драконьем хребте. Аделинда гремит где-то на кухне мисками, в очередной раз пытаясь приготовить бульон, который будет господину по вкусу: то горький, то соленый, то холодный, то вообще есть не хочет. Свалится же беда на голову… Дилюк и в детстве если и хворал, то редко, но метко. Все усугубилось, стоило тому получить глаз бога. Болеть стал тот в разы реже, но зато каждая простуда запоминалась, как в последний раз. Даже переучет на винокурне или бомбочки Кли в сравнении с этим были детским лепетом. Дилюк, что уж греха таить, относился к тому редкому типу людей, что предпочитал переносить простуду на ногах. Да вплоть до того, пока всем в стакан не чихнет и под стойку не свалится. Что ж, в стакан он безусловно чихнул, огнем, конечно, скажем так, подогрел коктейльчик, добавил новый пункт в меню, но вспыхнувший от этого лацкан Кэйиного камзола перфоманса не оценил. Валящийся назад владелец бара, выливающий на себя горящий алкоголь, в его планы тоже не то чтобы входил. Грохот стоял знатный, даже несмотря на то, что капитан кавалерии успел-таки подхватить того за ворот сюртука. Но то ли ест мастер Дилюк за троих, то ли Кэйа за троих недоедает, но он полетел следом, переваливаясь через дымящуюся стойку. И только получив вразумительный «бабах» от барной полки, произвел тактический превентивный удар заморозкой по всем горящим поверхностям. Фейерверки и бомбочки в алкогольном заведении, знаете ли, обычно пользуются успехом только один раз. И вот они здесь. Эвакуированные от греха подальше горничные, тревожащаяся Аделинда и крио пожарный на подстраховке. Ой, ну и дева в беде, конечно. Та сама дева, упавшая почти в самые руки рыцаря, что при первой же возможности подорвалась вновь и едва ли не галопом поскакала по делам. Поскакала, впрочем, недалеко, поскольку, если рыцаря, который по совместительству пожарный, пострадавший особо в противники себе не ставит, то вот Аделинда, с суровым взглядом угрожающая половником… Это аргумент куда более веский. Поэтому все накладные были отложены в долгий ящик, а злобный дракон бдел и проверял, не сбежал ли пациент. Вот и лежим. Выздоравливаем. –Я здоров. –Ага, конечно, здоров он. Ты так мне еще пару раз почихаешь, и город лишится всей экономики. Видел я, как он здоров, Мастер Дилюк, позвольте спросить, часто ли вы падаете под стойку и поджигаете коктейли? Или я попал на эксклюзивное представление? А ну открывай рот, — голос Кэйи строгий, но в ту же минуту он вновь издает жужжащий звук автомата, направляя в его сторону ложку. — Сжег три полотенца, прожег один плед, залил соплями две наволочки. И это все во сне. Вы, Мастер Дилюк, не перестаете поражать меня своими способностями. Дилюк, поджимая губы только плотнее, недовольно мычит. Сам знает, что болячки у владельцев глаз бога спокойно не проходят. Кэйа вон в одну из последних простуд заморозил пол штаба в разгар июля. Лед с потолка отбивали дня два. А Джинн? Чихнув, сдула колесо мельницы, а весь годовой отчет они еще неделю собирали всем городом по крышам. –Дилюк, что ты как маленький? С Кли вот почему-то работает, — он опускает ложку назад в бульон и с грустным видом перемешивает. На пробу сам берет ложку супа и, чуть охладив, закидывает себе в рот. — Вкусный же, вон Аделинда как старалась. Давай за мам… кхм… За братика Кэйю, ложечку. –Я не голодный… И смотрит так жалобно-жалобно. Кэйа со строгим взглядом еще пару раз мешает горячий густой куриный бульон в тарелке и подносит его чуть ближе к пациенту. Тот лишний раз хлюпает носом, так и не уловив никакого запаха. Да он и вкуса наверняка не почувствует. –Давай, десять ложечек, и я от тебя отстану. –Три. –Семь. –Пять, — стоит на своем, отворачиваясь и утыкаясь носом в спинку дивана. –Шесть. –Ладно… Камин мягко шелестит потрескивающими поленьями, наполняя комнату теплотой и уютом, но Дилюк все равно кутается в плед по самый нос и мелко дрожит. Кэйа прикладывает к его лбу ладонь и тут же отдергивает. Будто в печку руку сунул. Он трясет пальцами в воздухе и, пустив по ладони крио, вновь прикладывает ее к чужому лбу. Дилюк, прикрыв глаза от удовольствия и зябко подернув плечами, блаженно стонет. Дилюк открывает один глаз, струя талой воды бежит по щеке, и он решает ее не трогать. Бросает быстрый тягучий взгляд на Кэйю. Лицо у того по обыкновению сложное, но без привычной улыбки. Тревожное. Сосредоточенное. С изломанной линией сомкнутых губ. Самому грустно становится. Так и хочется с виноватой моськой уткнуться в бок и как можно скорее поправиться. После краткой дозы охлаждения его вновь пытаются накормить. Он покорно открывает рот, и ему тут же прилетает «слаймолетик». Бульон кажется странным, но это все из-за болезни. Такое случается каждый раз. При болезни еда никогда не имеет привычного вкуса, отдавая чем–то непонятным и чужеродным. –Первый пошел. Давай, огонек, еще чуть-чуть. Сам знаешь, нужно для выздоровления, — между первой и второй перерывчик… сами знаете. Дилюку только и остается, как корчить недовольную гримасу и ворчать в перерывах, но Кэйа, наученный посиделками с Кли, на провокации не ведется и методично скармливает ложку за ложкой. Накачивает бульоном под завязку, а Дилюк, кажется, даже забывает считать. –Все… — выходит хрипло из–за больного горла. В животе становится тепло, почти горячо, а любое движение — воплощение бабочки в застывающей смоле: конечности совсем не слушаются. Кэйа тяжело вздыхает, отставляя миску в сторону на кофейный столик и тянется к пледу, укутывая руки Дилюка, заправляя край едва ли не за уши. –Лекарства пить будешь? –Нет. Кэйа недобро смотрит — будто ледяным кинжалом под дых. Грозно, как туча, хотя обычно это роль Дилюка. –Значит, работать не хотим? Хотим лежать, болеть и ножками дрыгать? — Дилюк морщит нос, долго моргает, и, наконец, прикрывает слипающиеся глаза. — Ага, абонент не абонент… Дилюк?.. Все… — доносится как сквозь вату, — потеряли бойца. Липкий сон затягивает в свои когтистые лапы, и просыпается он, когда солнце уже склоняется за горизонт. За окном темно, хоть глаз выколи, в комнате не горит люстра, и все пространство освещается теплым светом камина. Тело, все еще налитое свинцом, не слушается и кажется чужеродным. Он тихо шуршит, поворачиваясь со спины на бок, и натыкается взглядом на комочек на кресле. Кэйа. Спит в отцовском кресле, забравшись на него с ногами и укутавшись в плед. Колени прижаты к груди, а голова устало лежит на спинке. Он без повязки, и тени от камина пускают по его лицу замысловатые узоры. В темноте его волосы кажутся почти черными, а кожа, наоборот, неестественно бледной. Он знает, Кэйа спит очень чутко, поэтому не дышит и замирает, чтобы не шуршать и не разбудить. Кэйа следит за ним уже не первый день, отпуская Аделинду отдохнуть, сам дежурит у него вторую ночь подряд. А зная Кэйю, для него это наверняка первый раз за эти двое суток, когда он уснул. Он окидывает его еще одним медленным взглядом и вновь тяжело, вяло моргает, подложив руку под горящую щеку. Второй раз он просыпается от собственного чиха. Он оглушающей волной проходится по стенам зала и исками осыпается на ковер. Кэйа подскакивает с кресла как ужаленный и дезориентировано смотрит по сторонам. Дилюк уже сам тушит мелкие угольки, прям вот так, ладонью, и вновь хлюпает носом, когда Кэйа устало плюхается назад в кресло и со стоном откидывает голову. Солнце уже показалось за горизонтом и начало заполнять пространство комнаты сквозь неплотно зашторенные окна . –Дилюк, ты причина всех моих седых волос… — разносится из его угла тихое и страдальческое. Неправда, не всех, есть еще Кли. Вот там явно нужны нервы как канаты. И лисья хитрость, видимо, поэтому Кэйю к ней и приставили. Они замолкают на какое-то время, и их молчание прерывает очередной «хлюп» со стороны Дилюка. Кэйа поднимается на выдохе, упершись в колени, и выходит из комнаты буквально на пару минут. Дилюк в это время находит капельку сил перевернуться на другой бок. Вот так и ощущай себя шашлычком, только и делай, что переворачивайся по расписанию, чтобы ни один бок не подгорел. Кэйа возвращается со стаканом воды и салфетками. Стакан отправляется на кофейный столик, а салфетки идут строго по назначению, избавляя заложенный нос от жуткой слизи. Если ему сейчас скажут, что во сне в него заполз детеныш слайма, он поверит и будет считать себя его новым родителем. –Дилюк, надо выпить лекарство, — сил канючить уже нет, да и не то чтобы это было действительно так необходимо, если Кэйа захочет, он вольет в него это лекарство если не силой, то хитростью. А Дилюк сейчас поведется на любую информацию, даже если Кэйа скажет, что они во сне и на самом деле Дилюк — это пиро хиличурл. — Обещаю, уже завтра ты будешь как огурчик. И нет, это не в смысле зеленый. Сил спорить, как и смеяться, не находится, поэтому он молча, но с перекошенным лицом выпивает лекарство тремя неравными порциями. Холодная вода обжигает разморенное простудой горло, но обволакивает его изнутри. Он полусидит, отчего вся усталость накатывает на него тяжелой волной. Запускает пятерню в волосы и удивленно моргает. Длинные, свалявшиеся от долгого лежания кудри заплетены в неаккуратную, но функциональную косу. Он замирает на мгновение и переводит взгляд на Кэйю. Тот вновь плюхается в кресло с усталой улыбкой. –Тренировался на Кли. Она любит всякие причесочки. Не строй ты такую хмурую гримасу, она бы тебе тоже что–нибудь на голове наварганила. Принести тебе чего? На душе становится теплее. Даже не от падающей температуры. Кэйа… такой Кэйа. –Спасибо, мне уже лучше. –Вот съешь еще супа и станет совсем хорошо, — припечатывает дражайший брат, и комнату наполняет тяжелый и протяжный стон… Опять…