Странное чувство

Доктор следит за всем. Ничто на этой проклятой фабрике не остаётся без его внимания, ведь везде, где достают камеры, был его взгляд. И пусть теперь у него нет тела, лишь мозг — он не чувствует себя обделённым или несчастным. От него осталось всё самое лучшее, самая важная часть — его разум, а несовершенное человеческое тело осталось где-то там, в прошлом. Он больше никогда не заболеет, не постареет и не умрёт. Конечно, его можно перезапустить, но доктор совсем не верил, что кому-то это удастся. Ведь кто тот герой? Кто спасёт всех от его экспериментов? Кто в здравом уме полезет на эту проклятую фабрику, которую так мечтает уничтожить Поппи? Никто… если только он не сумасшедший идиот. Поэтому доктор чувствовал себя прекрасно. Ни боли, ни страданий — ничего, лишь один сплошной эксперимент и наблюдение за его питомцами. Как они бегают по фабрике, как большие тараканы, которых он, если захочет, сможет уничтожить в любой момент. Ведь он знал все их слабые места. Сам когда-то создавал их и оставил в них изъяны специально — чтобы, если что-то пойдёт не так, можно было бы легко избавиться от неудачного питомца. Словно этот некогда живой человек даже звания «подопытной свинки» не заслуживал. Для них это слишком высокая честь, по мнению доктора. Было ли ему одиноко? Нет, не было. Ведь когда ты лучший и стоишь на вершине холма, все остальные кажутся ничтожными, как грязь под ногтями, которую так и хочется убрать. На кой чёрт ему эти существа? Они всего лишь эксперимент. Пусть умирают от голода, падают с высоты или отрывают свои конечности — доктору плевать. Правда, временами его посещала скука. Одно и то же, день за днём. Будто жизнь превратилась в заезженную пластинку, которую ты прокручиваешь снова и снова, а она со временем портится. И ты рад, ведь от неё тебя уже тошнит, хотя когда-то она приносила тебе радость и удовлетворение. Но раз теперь этого нет — какая разница? На кой чёрт кому-то испорченная вещь? Но вот однажды в жизни доктора случилось то, чего он никак не ожидал. Нонсенс, можно сказать. На фабрику пришёл бывший работник. На кой чёрт этот идиот бегает по фабрике, словно таракан, убегает от очередного чудовища? «Пленник фабрики или идиот?» — хмыкает врач, глядя своим всевидящим оком. Он бы соврал, сказав, что ему не весело наблюдать за новой зверушкой, которая отчаянно бьётся, лишь бы получить то, что хочет. Постойте… а что он вообще хочет? Зачем пришёл на фабрику? Казалось бы, ты счастливчик — судьба позволила тебе не умереть во время Часа Радости, так живи хорошую жизнь! На кой чёрт вернулся в этот ад, из которого когда-то так хотел сбежать? «Может, его мучает эта так называемая совесть?» — догадка нравится доктору. Ведь обычный человек не совершенен, как он. Не способен отбросить ненужные слабости: эмпатию, понимание, сострадание… любовь. Он никогда этого не понимал. Его никогда не мучили мысли, которые люди гоняют в голове долгими ночами, размышляя: а правильно ли я поступил? Для него ответ всегда был один — правильно. Он никогда не сожалел. Даже когда из него сделали извращённое подобие Крэнга из «Черепашек-ниндзя», он не сожалел. Ведь теперь он фактически бессмертен, прямо как какое-нибудь божество. А этот жёлтый чудик, по всей видимости, прекрасно чувствовал эмпатию, неумело играя роль героя, который точно всех спасёт и поможет. Чушь. Так никогда не бывает. Недаром говорят: «Хорошими намерениями вымощена дорога в ад». Да и эта мелкая зараза на редкость сильно раздражала врача… возможно, даже больше, чем Пианозавр в своё время. Так и хотелось раздавить этого идиота, или же сжать так сильно, чтобы его кишки вылезли через рот, как зубная паста из тюбика. А может и вовсе превратить, скажем, в игрушечную печку? Посмотреть, как тот, способный лишь тихо стонать от боли, будет с ужасом выпучивать глаза, осознавая, насколько же он облажался, решив прийти сюда вновь. Хотя у доктора будет ещё полно времени чтобы решить.

***

Алая кровь слишком сильно выделяется среди всего неяркого и давно сгнившего в тюрьме. Сойер хмыкает про себя — как он и ожидал, рано или поздно Протагонист обязан был получить хоть какую-то травму, зная, сколько раз его кидали, кусали и царапали. Теперь «пленник завода» лежит на холодном полу, тяжело дышит. Золотистые волосы растрёпаны, он весь бледный, потный, глаза смотрят куда-то в никуда, рот слегка приоткрыт, а в области, где находится печень, виднеется большая рана. Она окрашивает грязную рубашку в тёмный цвет. «Всё же от тех зверушек был хоть какой-то прок», — мысленно радуется доктор, осматривая «пациента» с помощью многочисленных камер. Уж слишком соблазнительная картина представилась перед ним. Кровь медленно просачивалась сквозь рубашку, начиная пачкать уже не только её, но и без того грязные стены тюрьмы. Мужчина нервно кусал губу, лишь бы не закричать, лишь бы не привлечь к себе внимание ещё какого-нибудь чудовища… не подозревая, что доктор не может оторвать взгляд. Вид чужой крови, того, как мужчина тяжело и прерывисто дышит, как тихо шипит от боли при каждой попытке пошевелиться, как сжимает пальцы рук и, наверняка, ног, как в уголках глаз скапливаются предательские слёзы — всё это сносит телевизор Сойера к чёртовой матери. Хочется схватить мужчину за шкирку, привязать к больничной койке, неторопливо расстегнуть пуговицы рубашки, а после начать резать скальпелем. Тело поддастся, словно масло ножу, струйки крови красиво стекут в местах порезов. Мужчина начнёт вырываться и кричать, но ремни, затянутые даже слишком сильно, не дадут ему ни единого шанса. После Сойер перейдёт к бёдрам — словно художник, только вместо кисти у него острый, даже спустя столько лет, скальпель, а вместо холста — чужое тело. Когда мужчина начнёт терять сознание от потери крови, доктор разбудит его ударом тока. Контакт с электричеством будет короткий, не достаточный, чтобы убить, но достаточный, чтобы пациент «пришел в себя». Дальше самая любимая часть врача. Он будет осторожно вскрывать чужое тело так, чтобы человек прожил свои пять минут адской агонии. Доктор начнет оглаживать его внутренние органы, сжимая их, отчего острые пальцы будут слегка проникать в плоть, будет гладить чужие ребра. Как же жаль, что к этому моменту, вполне возможно, пациент уже будет мертв. Но доктор не против. Он даже вспомнит шутейку одного из патологоанатомов: «Мёртвый пациент — лучший пациент», ведь он не брыкается и никогда не сопротивляется. Доктор даже с каким-то детским восторгом смотрит, как работают некоторые органы, например глаза. Из его прекрасных фантазий мужчину грубо вытаскивает чужой надоедливый голос. — Боже! Прости… Мы должны были прийти раньше. Прости, пожалуйста, только потерпи ещё немного, хорошо? — Это была Поппи. Оторвав внушительный кусок от подола своего платья, она осторожно перевязала рану, чтобы хоть немного ослабить кровотечение. Протагонист лишь тихо зашипел, пока не оказался в заботливых руках Доуи. Тот притворно весёлым голосом твердил, что всё будет хорошо, что ему обязательно помогут, что он будет жить. Доктор лишь наблюдал, слегка злясь на этого пластилинового идиота за то, что тот испортил для него такую прекрасную картину и прервал странное наслаждение каким-то неведомым до сей поры чувством.