Ангел Милосердия

Он бы хотел сказать, что она пользуется им. Что ангелы не святы, а порой хитрее и жёстче самых тёмных существ ада, о которых слагаются легенды. Что она приворожила его, заморозила любую попытку избавиться от её оков, опутывающих его внутренности. Тёмные коридоры сменяли друг друга. Везде зияли дыры, и ни одно помещение не могло похвастаться чистотой или нетронутостью — всё было убогим и жутким. Он даже мог почувствовать с Оксфордом родство — калеки без шанса на полноценное существование. Они ушли вместе и, кажется, оказались в её комнате. Воспоминания смыты и смазаны болью и яростью, но он продолжал двигаться механически, ощущая лишь её руку на своём плече. Дальше, дальше от кого-либо другого, дальше от потрясённых и жестоких лиц. Да, он не старался. Мог бы всё поселение оставить пылающим в белых снегах Сибири. Мог бы стереть чёртовы монастыри с лица земли, откопать этих помешанных и затопить их глотки кровью, размазывая горячую влагу по стенам. Видеть их агонию и смятение, а не чувствовать сейчас всё это самому. Быть разбитым и сломленным, пока слёзы застилают глаза, но быть неспособным от них избавиться. Ком поперёк горла, и тёмные блики окутывали его сущность. А слёзы продолжали копиться, не проливаясь, оставляя глаза покрасневшими и больными. Он почувствовал её мягкий толчок и шорох хлопкового одеяла под собой. Голубые глаза блестели страхом и чем-то похожим на переживание. Он не мог этого видеть. Она впервые этого захотела. Ему казалось, что ад был раем, а Земля — аллегорией ужасов, которые он прятал ото всех и самого себя, но даже не думал о том, что они однажды оживут и не вернутся в его больное сознание. Демону внутри него было больно, так дико больно, что редкие вдохи и выдохи становились всё более рваными и непостоянными. Разодрать тело, вскрыть свои вены, растереть в порошок рёбра, чтобы хоть что-то перекрыло эту агонию. Кровь стучала в висках, перекрывая весь окружающий мир, который остался где-то далеко, в той комнате, где всё ещё лежали её детские заколки, жвачки и вырезки. Он не справляется. Не защитил. Не помог. Не был рядом. Всё его существование сводится к бесполезному, никчёмному «не». Его всегда будет недостаточно. Он прочитал это в стальных глазах, которые вынесли ему молчаливый приговор менее часа назад. Мёртвые, жестокие, ледяные. Они явятся в его последнее мгновение на смертном одре. Холодное прикосновение пальцев к его щеке выдернуло Пилеона на поверхность. Он совершенно забыл, что находится в этой комнате не один, и теперь смотрел на белую фигуру, склонившуюся над ним, как на оживший фантом. Но за пеленой он узнал знакомые очертания крыльев и лица, и с его губ сорвался судорожный вздох. Он осторожно дотронулся до её руки на своей щеке. Что-то реальное. Живое. И близкое. Её лицо приблизилось, и он мог разглядеть то, что она сама переживала и была не в силах спрятать. — Всё будет хорошо. Казалось, что эти слова ему послышались. В её глазах не было жалости, но была схожая боль. Боль, которую они делили на двоих. Да, он не выдержал. Подобно раненому зверю он издал то ли вой, то ли крик, который вырвался из его сердца, трещавшего по швам. Он притянул её к себе, сжимая руками, которые были более неспособны на заживление. Его избитое тело болело, но он бы ни за что не отпустил ангела из своих рук, когда она была так близко и так ему нужна. Тёплые ладони аккуратно опустились на его шею, возле крыльев, примятых их весом. Ходили мифы, что ангелы способны забирать все горести. Детская выдумка, получившая право на существование. Но почему тогда его рыдания вырвались только сейчас, когда она склонила его голову себе на плечо? Почему она не ушла, презрительно поджав губы, а осталась здесь и бормотала ему о том, что ей жаль? Он бы не осмелился задать ей все эти вопросы позже, а она, скорее всего, промолчала бы в ответ. Кожа на костяшках была разодрана и натянута до предела, но он впивался пальцами в её белоснежную фигуру, как в единственный ориентир в этом тумане боли. Он старался контролировать себя, вернуть власть над потрёпанным телом и духом, чтобы ненароком не причинить ей боль. В голове всплыло воспоминание о её рубцах на бёдрах и животе, и руки сами собой ослабили хватку. Пилеон не помнил, сколько времени она была рядом, только то, что он затих, а её прикосновения всё равно ощущались сквозь дурман тяжёлой ночи. Он панически боялся задремать или разжать руки и почувствовать, как она ускользает от него. Как уходят все, кем он когда-либо дорожил. Он чувствовал её нежные пальцы на себе, скользящие по тёмной куртке, измазанной пылью и кровью, и мысли притупились от незамысловатых узоров, вычерчиваемых ею. Внутри демона всё ещё тлела брешь, которая с каждым новым стуком сердца становилась больше и больше. Эта пустота забирала силы и желание жить, наполнявшие когда-то тело. Всё было в мелких ссадинах и ушибах, и сознание кричало о том, как же больно существовать в этом мире. Но тепло другого существа просачивалось внимательными движениями и заботой, и он не мог вынести мысли о подлых вершителях судьбы. На свете были разные ангелы, он как никто знал о многоликих искусителях, желавших растоптать и сломать. Рай когда-то кишел ими. Но сейчас он был способен понять только маленьких детей, свято верующих в силу ангелов, что приходили к ним по ночам и забирали те толики жестокости, с которыми им довелось встречаться. Он знал, что ангелы любимы не просто так, что они действительно одарены божеством, недоступным кому-либо другому. Что частичка чего-то высшего сейчас касалась его и оставила отпечаток на его покалеченном теле. И когда он закроет глаза, она останется рядом. Не как ангел милосердия, а как обычный ангел, шепчущий утешения тому, кто ей не безразличен.