"einmal in München"

Холодный воздух раздевалки впивался в кожу, словно ледяные иглы. Кондиционер, словно насмехаясь, выдувал леденящий поток, заставляя волосы Рина шевелиться. Он не чувствовал ни холода, ни жары, ни боли. Лишь удушающее чувство разочарования. Оно разъедало изнутри, не оставляя места ни для гнева, ни для ненависти, ни для чего-либо еще. Он сидел, поникший, его плечи были опущены, словно под непосильной тяжестью. Раньше, после поражений, он с яростью боролся со своими демонами, пытался подавить их, загнать обратно в глубины своей души. Сейчас же... Он даже не пытался. Он просто сидел, безвольно наблюдая, как они пожирают его изнутри. Ярость, гнев, обида – все эти чувства, привычные спутники Рина, сейчас лишь тихо тлели, уступив место ледяной пустоте. Внутри Рина развернулись похороны его самого. Не было ни скорбящих, ни слез, лишь безмолвный реквием. Его внутренний мир представлял собой погребальное ложе, усыпанное лепестками мертвенно-белых лилий. Они лежали повсюду – на разбитых мечтах, на угасших надеждах, на пепле былых амбиций. Их холодный, приторный аромат наполнял этот заброшенный склеп, напоминая о ушедшей красоте и неминуемом разложении. Рин сидел, глядя в никуда, и понимал, что больше не чувствует ничего. Ни любви, ни ненависти, ни даже себя самого. Он был просто оболочкой, пустой скорлупой, оставшейся после урагана, пронесшегося по его душе. Капли пота, крупные и липкие, стекали по его подбородку, словно слёзы, которые он больше не мог пролить. Они падали на его униформу, оставляя тёмные, влажные пятна, как напоминание о том самом дне, который не хочется называть. Его тело дрожало. Мелкая дрожь пробегала по мышцам, словно морозный ветер, пронизывающий до самых мозгов и костей. Эта дрожь была вовсе не от холода, а от отчаяния, которое душило его изнутри. Мысли Итоши Рина метались, как загнанные звери в клетке. Он думал о Саэ. О своём старшем брате, которого он любил больше, чем собственную жизнь. О том, как они вместе мечтали о вершинах футбола, как поддерживали друг друга, как вместе тренировались до изнеможения. Саэ, который был для него не просто братом, а его вдохновением... его опорой, его смыслом. Но теперь… теперь между ними – стена. Двери, которые захлопнулись навсегда. Проигрыш, который разрушил всё. Рин больше не нужен. Его амбиции и стремления были теперь недостижимы, а Рин – лишь напоминание о неудаче, позорное клеймо, которое носит фамилию Итоши. Рин был один. Опустошенный. Он чувствовал себя никому не нужным. Как выброшенная на берег рыба, лишенная воздуха и надежды. Весь его мир рухнул в одно мгновение, оставив после себя лишь эту пустоту, пронизывающую его душу. И в этой пустоте он остался наедине со своей болью, своей утратой, своим одиночеством.

***

Михаэль, задыхаясь от ярости, сидел, сгорбившись, как раненая птица. Его губы были сжаты в тонкую полоску, а в глазах плясали искры гнева. Кулак, сжатый в бессильной злобе, судорожно сжимал его шею, словно пытаясь заглушить крик, рвущийся изнутри. Он ненавидел Исаги. Ненавидел всей своей душой, каждой клеточкой своего честолюбивого тела. Это была ненависть, пропитанная ядом, жгущая, как кислота. Он чувствовал эту ненависть в каждом ударе сердца, в каждом вдохе, словно она была частью его самого. Причина этой ненависти, как ни парадоксально, была в самом Кайзере. Исаги был его зеркалом, искаженным, но оттого не менее болезненным. Он видел в нем отражение своей слабости, своей зависимости от чужих решений, своего страха остаться в тени. Исаги, этот чертов уёбок, постоянно подстраивался, менялся, крал у него славу, затмевал его блеск. Каждый гол Исаги, каждый гениальный пас, каждый момент, когда он оказывался в центре внимания, был для Кайзера ударом по самолюбию, плевком в его тщательно выстроенную империю. Ненависть Кайзера проявлялась во всем. Он презрительно кривился, слыша имя Исаги. Он игнорировал его, унижал, пытался сломить его волю, но Исаги лишь становился сильнее, превращаясь в еще более яркий и опасный фантом. Кайзер, сидя на скамейке в этой вонючей раздевалке, видел, как Исаги на экране маленького телевизора, в очередной раз, перехитрил всех, как он сиял в лучах славы. Его кулаки сжимались до побелевших костяшек. Ярость захлестывала его, как волна японского цунами. Он хотел разрушить, уничтожить, стереть Исаги из своей жизни, но он знал, что это невозможно. Исаги был частью его игры, его кошмаром, его проклятьем, его главным препятствием. Ненависть Кайзера была не просто чувством, это была борьба. Борьба за власть, за признание, за то, чтобы остаться на вершине. И в этой борьбе, Исаги был его самым опасным врагом, его самым жестоким критиком, его самым сильным мотивирующим фактором. И в глубине души, скрытой за маской высокомерия и презрения, Кайзер знал, что без Исаги он был бы ничем. Но он никогда бы в этом не признался. Никогда. Внезапно, словно очнувшись от кошмара, Михаэль бросил короткий, полный презрения взгляд на Рина. Бледная кожа немца, словно выточенная из мрамора, резко контрастировала с ярко-красной подводкой, подчеркивающей его хищные глаза. Он опустил руку, убрал ее от шеи, и его голос, хриплый от сдерживаемого напряжения, прорезал тишину. Гнев кипел в Кайзере, как лава в жерле вулкана. Вместо того, чтобы выплеснуть его на ненавистного Исаги, как он мечтал, сейчас его терзал зуд, желание обрушить свою ярость на кого-то другого. Несс, его верный прислужник, был бы идеальной мишенью. Тот готов был терпеть любые оскорбления, лишь бы оставаться рядом. Но Несса не было рядом. И хуй с ним. С этим позорищем. Но Рин. Этот взгляд, полные презрения и амбиций, этот тонкий, надменный голос. Рин был тем, кто раздражал Кайзера не меньше, чем Исаги. Он был достойным противником, игроком с талантом, но его упрямство, его независимость… это бесило Кайзера до дрожи. Именно на нём можно было выместить всю свою злость. Кайзер почувствовал, как внутри зашевелился коварный план. Он не собирался просто орать на Рина. Это было бы слишком просто, слишком предсказуемо. Нет, он собирался использовать его. Сделать из него оружие, инструмент для достижения своих целей. —"Рин-кун," - произнес он на английском, произнося имя с едва скрываемой усмешкой. —"Ну что, окончательно завяжешь?" Рин, в свою очередь, оставался неподвижным, его взгляд был подобен двум полированным кривым зеркалам, отражающим всю глубину его сложной и искажённой души. Его длинные, чёрные ресницы, казалось, обрамляли его глаза в печальную, почти трагическую рамку. В его лице, словно высеченном из камня, не дрогнул ни один мускул, ни один намек на эмоции. Тёмные волосы, падающие прядями на его лоб, лишь подчеркивали его бледную кожу, придавая ему вид холодного, неприступного ангела. Тишина повисла между ними, как тяжелый полог, наполнив воздух напряжением. Рин молчал, его непроницаемое лицо не выдавало ни единой эмоции. Он сидел неподвижно, словно скульптура, высеченная из ночного мрамора. Рин почувствовал, как слова застревают в горле, словно комья грязи. Его губы, обычно готовые к колким ответам, теперь были судорожно сжаты. Внутри его словно захлопнулась дверь, заперев все бушующие эмоции в клетке. Он попытался открыть рот, но вместо слов вырвался лишь сдавленный хрип. Гнев, как волна, накатывал, захлестывая его изнутри. Хотелось разбить эту идиотскую ухмылку на миллион осколков, заставить его пожалеть о сказанном, но руки словно окоченели, тело не слушалось. Казалось, невидимые стены окружали его, лишая свободы. —"Ты…" - пытался выдохнуть Рин, но фраза оборвалась на полпути, как перерезанная нить. В голове пульсировала лишь одна мысль:—"Скажи что-нибудь! Не позволяй ему… Не позволяй!" Но язык, казалось, был прикован к нёбу. Он стиснул зубы до боли, впиваясь ногтями в ладони. Глаза его, казалось, стали ещё темнее, в них читалась борьба, ярость и бессилие. Он бы хотел выплюнуть этот ком унижения, вырваться из этой мертвой тишины, но не мог. Он был заперт в собственном теле, пленник своей собственной ярости. Лишь дрожь, едва заметная, пробежала по его руке, выдавая истинную бурю, бушующую внутри. В этот момент Рин был не холодным ангелом, а загнанным в угол зверем, готовым разорвать все вокруг, но скованным невидимыми цепями. Михаэль, не получив ответа, усмехнулся, в его голосе зазвучала язвительная насмешка, которая пронзила тишину, словно острый кинжал. —"Ну что ж, молчание – знак согласия, не так ли, Рин-кун?" Его слова звучали как холодный приговор. —"Похоже, ты решил окончательно подтвердить свою никчемность. Бездарность, неспособная добиться ничего значительного. Ты разочаровал не только своих французских друзей, синюю тюрьму, но и, что самое важное, своего обожаемого старшего братца." —"Твой брат, Итоши Саэ, играет в Реал Мадрид, зарабатывает баснословные бабки, живет своей мечтой. И знаешь, почему? Потому что он талантлив, потому что он работал, потому что он не побоялся рисковать и идти на жертвы. А ты? Ты упустил даже тот шанс, который он тебе предоставил. А он ждал тебя подле себя, ждал, когда ты вырастешь и сможешь стать партнером на поле. Но нет, ты даже это не смог сделать. Ты оказался хуже всех моих предположений." —"Саэ... ждал меня?" - выдавил Итоши, слова звучали как шепот, почти невесомо растворяясь в воздухе. Его глаза сузились, пытаясь уловить хоть малейший признак обмана. Кайзер, видя, как его слова достигли цели, усмехнулся еще более язвительно, чем прежде. Его губы растянулись в кривой ухмылке, обнажая ряд белоснежных зубов, которые казались хищными в контрасте с его раздраженным лицом. —"Естественно," - процедил он, словно смакуя горечь правды. — "А ты думал, он гнобил и не обращал внимания на тебя просто так? Превозносил Исаги, Шидо и других просто, чтобы тебе поднасрать? Ты просто… как бы это сказать… был для него стимулом. Он хотел, чтобы ты вырос, стал сильнее, чтобы вы могли вместе разорвать все эти жалкие лиги на части. Но нет, ты слишком слаб. Слишком мягок." "Неженка." Его слова звучали как удары плетью, хлеставшие по израненной душе Рина. Кайзер получал удовольствие от этой агонии, от того, как его слова разбивали хрупкий фасад, выстраиваемый годами. Рин же не мог отвести от него взгляд, словно околдованный этим чудовищным откровением. В душе его бушевал ураган эмоций: боль, обида, гнев и, что самое невероятное, запоздалое раскаяние. Он впервые понял, что потерял не только возможность, но и надежду, которая, как оказалось, тайно поддерживалась его братом. Его голос стал выше, более язвительным. —"Реал Мадрид? Ха! Ты даже не достоин мыть полы в раздевалке этого клуба. Реал Лузер, вот твое место. Ты - посмешище, Рин. Ты - тот, кто не смог добиться ничего, несмотря на все возможности. И знаешь, почему? Потому что ты слаб, потому что ты не способен преодолеть свои собственные слабости. Ты - проклятие своей семьи, пятно на репутации твоего любимого старшего брата." Кайзер сделал паузу, его глаза, словно два сапфира, сверкнули от презрения. —"Помнишь, как ты рвался на поле, как обещал стать лучшим? А что в итоге? Позорное поражение. Твой талант оказался пустышкой. И теперь, что тебе остается? Завязать с этим жалким футболом, который ты так и не смог покорить. Дрочить в ужастики, да на старшего братика на поле, как ты обычно делаешь, и искать себе какое-нибудь "полезное" занятие? Ну, знаешь, перебирать бумажки в офисе, как все эти серые мышки. Или, может быть, научишься готовить? Хотя, сомневаюсь, что ты способен даже яичницу пожарить, не спалив ее." Взгляд Рина был прикован к Кайзеру, его глаза расширились от изумления и горькой правды, которая обрушилась на него. Сердце его пропустило удар, и в груди защемило от отчаяния. Он не мог произнести ни слова. Он был ошеломлен, обескуражен, раздавлен. Его лицо, долгое время скрывавшее эмоции за маской безразличия, теперь было искажено от боли. Его губы дрожали, и дрожь пробежала по его телу. В его зеленых глазах, которые до этого были холодными и безжизненными, заблестели слезы, предательски отражавшие свет. Но, несмотря на эту видимую уязвимость, его лицо оставалось стоическим. Он сдерживал себя, не позволяя эмоциям вырваться наружу, не желая показывать слабость. Он не мог вынести этого. Не мог вынести взгляда Кайзера, его слов, его насмешек. Он, казалось, сжимался под тяжестью осуждения, как будто его обманули, предали, и, что самое ужасное... Он сам был виноват в этом. Он склонил голову, пряча лицо в ладонях. Пальцы его сомкнулись, закрывая от мира все, что его окружало. Мир, который был полон лжи и разбитых надежд. Михаэль наблюдал, как Рин, его соперник, его цель, его ненависть, сломался. Неужели он был настолько жестоким? Неужели его слова действительно способны были разбить человека? Холодный, расчетливый ум Кайзера начал сомневаться, его сердце сжалось, что было ему совершенно несвойственно. В этот момент что-то щелкнуло в его сознании. Его взгляд помутнел, окружающее пространство исказилось, и он провалился в глубины памяти. Перед ним, как на экране, всплыли кадры из его детства. Грязная комната, потрескавшиеся стены, запах сырости и нищеты. Вот он, маленький Кайзер, с испуганными глазами, прижимается к углу. Вот его отец, пьяный, грубый, поднимает руку. Удары, крики, боль, страх… Это был его мир, его реальность. И вот он видит себя, маленького, задыхающегося, душащего себя, чтобы заглушить боль, чтобы прекратить этот кошмар. Эта привычка, рожденная в глубинах детства, отчаяния и беспомощности, преследовала его всю жизнь. В детстве, когда его пьяный отец, избивал его, душил, Кайзер находился в состоянии полной беспомощности. Он не мог убежать, не мог защититься. Каждый удар, каждый удушающий захват вызывали в нем панику и страх. В этот момент контроль над ситуацией полностью принадлежал отцу, а его собственное тело было лишь инструментом для боли. Чтобы хоть как-то выжить в этом кошмаре, Кайзер начал копировать своего мучителя. Он перенял его манеру поведения, его способы проявления ярости, превратив их в способ защиты. Когда он сам испытывал гнев, он автоматически воспроизводил эту модель поведения, но уже на себе. Это был извращенный способ победить своего мучителя, повторив его действия. Это был единственный способ, который Кайзер знал, как справиться с невыносимой болью. В моменты ярости, когда мир вокруг сжимался в тиски, а боль от обид и унижений детства захлестывала, Кайзер непроизвольно возвращался в убежище, которое он создал для себя ребенком. Удушье. Этот акт самоистязания был не просто вспышкой гнева, а попыткой вернуть контроль над собственной жизнью, ощутить хоть какое-то подобие власти над собственной болью. Душа себя, он словно пытался вернуться в то детство, где единственной властью, которую он мог ощутить, была власть над собственным телом. Удушье становилось способом заглушить эмоциональную бурю, перенаправить ярость внутрь себя, превратив ее в физическую боль. Это был ритуал саморазрушения, но в то же время – способ выжить, удержаться на плаву в жестоком мире, который когда-то его сломал. Очнувшись от этого агонического сна, Кайзер почувствовал отвращение к себе, но это чувство быстро сменилось расчетливостью. Он вспомнил, как всегда действовал: надавить, унизить, сломать, а затем… предложить спасение. Это была его тактика, его игра. И сейчас он собирался использовать ее снова. —"Смотри на себя," - прошипел он, его голос был полон презрения. —"Сломался? Так быстро? Ты же должен быть сильным, Рин. А ты всего лишь ничтожество, раздавленное правдой." Он видел, как тело Рина еще больше сжалось под его словами, как будто он пытался исчезнуть. В этот момент Кайзер почувствовал странное удовлетворение, но оно быстро уступило место чувству превосходства. Затем он сделал паузу, выждал момент, когда сомнения окончательно воцарятся в душе Рина. И тогда, словно с небес, ему явилось спасение. Кайзер резко изменил тон. —"Но знаешь что?" - произнес он, его голос звучал теперь мягче, почти сочувственно. —"Ты не одинок. Ты не единственный, кто сломлен. Мы все сломлены в той или иной степени." Он сделал паузу, намеренно подчеркивая свою "эмпатию". —"Я вижу твой потенциал, Рин-а. Я знаю, что ты можешь быть сильным. И я знаю, как тебе помочь." Он наклонился, его глаза встретились с потухшим взглядом Рина. —"Вступай в "Бастард Мюнхен". Там, среди нас, сломленных, ты найдешь семью. Там ты сможешь вырасти, стать тем, кем хочешь быть. Там ты найдешь силу, которую потерял. Я помогу тебе, Рин. Я покажу тебе путь." Кайзер протянул руку, предлагая Рину спасительную соломинку. Он знал, что Рин сломлен, но еще не мертв. И он знал, как превратить эту слабость в оружие. Он улыбнулся, его улыбка не доходила до глаз. Это был только первый шаг в его новой игре, в которой он планировал окончательно подчинить себе Рина.Когда Кайзер наконец-то закончил свою тираду, Рин задал ключевой вопрос. —"Почему," - выдохнул он, его взгляд, прикованный к Кайзеру, был как ледоруб, пронзающий насквозь. "Почему не Реал?" —"Реал?" - презрительно фыркнул Кайзер, словно речь шла о чём-то незначительном. —"Этот музей, полный старых трофеев и уставших звёзд? Им нужен герой, а не просто ещё одна деталь в механизме."Он шагнул ближе к Рину, его голос зазвучал уверенно, даже вызывающе. —"Бастард Мюнхен. Они предлагают вызов. Они предлагают поле битвы, где можно выковать свой собственный путь, где можно сломать и перестроить себя. Здесь я не просто звезда, я – творец. Я формирую команду, я формирую игру, я формирую себя. Мне нужна не слава, Рин. Мне нужна власть. И Бастард Мюнхен – это моя кузница, где я буду ковать свой собственный мир, мир, в котором я буду править." Его губы изогнулись в холодной улыбке. — "Так что, Рин, забудь о Реале. Я выбираю ад. Я выбираю Бастард Мюнхен. Здесь – моя судьба, моя собственная империя." Он сделал паузу, его взгляд сверкнул от блеска амбиций. —"И ты же знаешь, Рин. Я не иду по проторенным дорожкам. Я создаю свои собственные." Кайзер, как опытный шахматист, расставлял фигуры на доске, стараясь, чтобы Рин стал его пешкой в этой сложной игре. Он говорил о "Бастард Мюнхен" не просто как о футбольном клубе, а как о таинственном, почти мифическом месте, где рождаются легенды и вершатся судьбы. В его словах сквозила не просто амбиция, а скорее одержимость властью и контролем. —"Представь себе, Рин," - начал Кайзер, его голос намеренно смягчился, став почти бархатным, — "Мы оба знаем, что Исаги – всего лишь жалкая тень. Его "эго" – это не более чем иллюзия, мираж. Он думает, что он лучший, но он даже не понимает истинной силы." Он презрительно скривил губы, словно от горького привкуса. —"Но мы," - Кайзер перевел дух, сделав акцент на "мы", - "мы можем показать ему, что значит настоящая сила. В Реале ты был бы лишь одним из многих, растворился бы в общей массе. Здесь, в Мюнхене, мы будем вместе. Два волка, охотящиеся на одну добычу." Кайзер начал рисовать картину, которая, как он надеялся, должна была пленить Рина. —"Мы будем играть в его слабости. В его наивности. Мы сломаем его, Рин. Разрушим его веру в себя. Мы будем заставлять его страдать, пока он не поймет, что он ничтожен перед нами. И мы, Рин, мы будем победителями. Мы заберем у него все. Его славу, его мечты, все." Он придвинулся ближе к Рину, его голос стал тихим и проникновенным, почти шепчущим. —"Мы сформируем команду, которая будет воплощением хаоса и разрушения. Исаги не выдержит такого натиска. Мы вместе будем ковать нашу судьбу. Судьбу, в которой Исаги – всего лишь очередное воспоминание, пыль под нашими ногами." Кайзер, закончив свою сладкую речь, сделал короткую, но убийственно выжидающую паузу. Он наблюдал за Рином, оценивая реакцию. Холодный расчет был его второй натурой, и он знал, что сейчас решается многое. Затем, словно подчиняясь внезапному импульсу, он придвинулся еще ближе, расстояние между ними сократилось до опасной отметки. Его рука, большая и сильная, медленно потянулась к лицу Рина. Обычно неприступный, гордый Рин не сделал ни малейшей попытки отстраниться. Его глаза, привыкшие к вызову, теперь были полны смятения. Кайзер нежно, словно касаясь хрупкого артефакта, взял Рина за подбородок. Пальцы его коснулись сухой, острой скулы, затем плавно скользнули вниз, очерчивая линию челюсти. Рин, обычно излучавший уверенность и пренебрежение, замер. На его лице, как ни странно, проступила краска смущения. Это было совершенно неожиданно, ведь Рин всегда казался стальным, невозмутимым. Но сейчас, в эту секунду, его холодное спокойствие треснуло. Он не отшатнулся, не убрал руку Кайзера. Казалось, что его тело, не привыкшее подчиняться воле, вдруг забыло, как это делается. Кайзер продолжил, медленно проводя пальцем по щеке Рина, чувствуя мягкость и холод его кожи. Его взгляд, все еще пылающий, не отрывался от лица Рина. Он нежно, но властно удерживал его, словно пытаясь передать всю силу своего убеждения, всю свою одержимость. —"Ты видишь, Рин?" - прошептал Кайзер, его голос был едва слышен, но звучал в этой тишине как приказ. —"Ты чувствуешь это? Это наша судьба. Вместе мы станем непобедимы." Рин сидел неподвижно, его глаза расширились. Смущение никуда не делось, но к нему примешивалось что-то новое, неизведанное. Он ощущал странное, щекочущее чувство, которое ему было трудно расшифровать. И в этот момент, между ними, в тени этих прикосновений, рождалась новая, неожиданная связь. Кайзер внимательно осмотрел Рина, оценивая его смятение. Затем его рука, все еще держащая подбородок Рина, слегка скользнула вниз, переходя на его шею. Он аккуратно обхватил ее, слегка сжимая. Его большой палец прошелся по линии челюсти, спускаясь дальше, пока не достиг нежной кожи и выступающей венке на его шее. Рин дрогнул. Мягкие и слегка влажные губы коснулись чувствительной области шеи Рина, едва ощутимо. Это был мягкий, нежный поцелуй, намек на обещание, а не требование. Он как будто хотел проверить реакцию Рина, и только после, если захочет, пойти дальше. Дыхание Рина участилось. Его щеки горели, и в этот момент он ощутил, что ему некуда деваться, что ему придется принять эту близость. Внутри него боролись противоречивые чувства. Кайзер оторвался, но не отстранился. Он изучал Рина, его глаза были внимательны и проницательны. Он ждал, давая Рину возможность обдумать его слова и действия, и только после этого готов был действовать дальше. —"Ты хочешь, чтобы я продолжил, Рин?" Продолжение следует...