Палач

      Бойко и вправду явился, едва солнце скрылось за горизонтом. Пройдя в дом, он увидел раскрытую книгу и тетрадь в кожаном переплете, чему неприкрыто удивился.       — Так что же, ты всё узнал, Мясник, раз тратишь время на забавы?       Нисколько не стесняясь, Быстронь приподнял обложку книги, стараясь прочитать название.       — «Травы и растения», — по слогам прочитал комендант Старшие руны. — Хранить такие книги — опасное преступление. Кто дал её тебе, Мясник?       — Уметь читать и говорить на эльфском — ещё страшнее.       — Но я прочёл её у тебя.       — Я лишь разглядывал картинки. Нашёл в сундуке в дальней комнате. Тюрьма Дейва предоставила мне это здание, а значит, и церковь.       — Ты на что намекаешь, пёс? — Быстронь ухватился за меч.       — Ни на что, остынь, комендант. Я правда наткнулся на неё случайно.       Геральт врал. И знал, что Быстронь чуял его враньё. Но сейчас они оба рисковали своей головой на плахе, всплыви публично история о книге на эльфском наречии у палача.       — Arse, — выплюнул комендант, но Геральт и бровью не повёл, что оскорблён быть ослом.              Палач сложил книгу и тетрадь и убрал с кухонного стола. Не было повода для гостеприимства, но чайник и правда недавно вскипел — Геральт хотел приготовить настой ромашки.       — Чаю? — спросил он, заливая толчёную траву кипятком.       — Палач, — устало вздохнул комендант, — я пришёл потому, что твоё отношение к данному заданию вызывает подозрения. И не только у меня.       В Оксенфурте не было своего палача, как не было и охочих до сомнительной должности людей. Даже тюремщики не согласны были на такую работу, и только поэтому церкви пришлось вызывать иноземца. Геральт знал это так же хорошо, как и то, что у города не было и своего кодекса казни и пытки.       — Я делаю всё согласно протоколу. Преступник должен сознаться в трёх деяниях: раскрыть чародейку, назвать соучастников, сознаться в ереси. В зависимости от того, сознается ли он и когда он это сделает, будет вынесен окончательный приговор.       — И казнь.       — И казнь, — повторил Геральт.       — Он сознался?       — Пока нет.       — Так чего же ты ждёшь?       — И палачам нужен отдых, комендант.       — Прекрасно, отдыхай, а я помогу.       Геральт бросился за ним следом, с ужасом понимая, что не запер подвал. Быстронь на это не обратил никакого внимания. Факелы, зажжённые ещё с утра, освещали коменданту путь до камеры Лютика. Геральт замер в нерешительности на развилке. Если он зайдёт к Панкрацу вместе с Бойко и позволит тому издеваться над заключённым, себе он этого не простит. Палач медленно попятился назад, упёрся в лестницу и упал на неё. Слова тюремщика отсюда были прекрасно слышны. Молчание Панкраца, которое скоро сменилось судорожными всхлипами, — тоже. Это не могло продолжаться долго. Это не должно было продолжаться долго.       Очередной глухой удар, сопровождённый жалким стоном, что-то сломал в палаче. Он ворвался в камеру и силой оттащил Бойко от Панкраца.       — Ты забьёшь его насмерть!       — Так ему, сучьему потроху, мерзкому выродку, — комендант попытался замахнуться ещё раз.       — Быстронь, тебя обвинят в растрате.       — Да ничё мне не будет, я...       — Это моя работа, комендант. Они наняли меня. И я выпорол мальчишку, как и положено в первый день допроса. Уйди, — устало и зло выпалил палач. — Уйди, прошу тебя.       Он заслонил собой виконта, который вжался в стену и подолом рубахи утирал кровь с разбитого лица. Геральт не хотел оборачиваться и смотреть, он и так едва сдержался, чтобы не зарядить этому живодёру по морде.       — Уйди, — повторил палач и наступил на коменданта.              Тот сделал шаг из камеры, затем ещё один и наконец уверенно развернулся и взлетел по лестнице — Геральт слышал грохот его сапог на каменном полу.       Как только хлопнула входная дверь, палач поднялся в дом, накрепко запер ставни и двери, процедил отвар ромашки и спустился в подвал. «Мне жаль, — подумал он, опускаясь на пол перед виконтом. — Мне так жаль, мальчик». Он не сказал ни слова. Подал влажную чистую тряпицу заключённому, не доверяя себе, поставил чашку с ромашкой ближе к тому, что можно было считать изголовьем, и замер. Лютик утирал разбитый нос. Губа тоже кровила, но в остальном, как смог разглядеть палач, виконт был цел. Не считая того, что сделал с ним он сам.       — Он ненавидит меня, — гнусаво проговорил виконт. — Он думает, что делает свою работу, но он просто ненавидит меня и потому хочет причинить мне боль.       Геральт не знал, что на это ответить.       — Ты, Геральт из Ривии, делаешь свою работу. Ты должен причинять мне боль. Но ты этого не хочешь.       Испуганный взгляд палача метнулся по лицу виконта.       — Я понял эту разницу, — тонкая рука потянулась к деревянной чашке. — Я рад, что ты мой палач, Геральт из Ривии.

—

      Он не смог найти достаточно веских причин, чтобы не продолжить допрос на утро. Геральт дал этой ночи успокоить Панкраца — он надеялся, что отвар из ромашки поможет мужчине уснуть, он думал, что простой ужин отвлечёт; но еда осталась нетронутой, а нужник — едва ли заполненным. Геральт молча вынес ведро, промыл и поставил обратно. Лютик лежал, отвернувшись к стене. Геральт думал, что за ночь найдёт какое-то решение, но в полной темноте слышал только возню в подвале и думал, как несправедлив был Создатель, если он вообще был. Тяжёлый, полный кошмарных видений сон накрыл палача под утро и был прогнан странными, неожиданными звуками. Геральт слышал пение. Чистый тенор, приглушённый стенами, выводил незамысловатую мелодию. Ошибки быть не могло — пел именно Лютик.       Не впервые его допрашиваемые пели — боль сводит с ума, и спасение от неё находится порой самым неожиданным способом. Не впервые Геральту было приятно слушать чью-то песню, но сейчас думать о том, что этот голос оборвётся навсегда к концу седмицы, было невыносимо. Палач сжал кулак на груди — там, где остро болело сердце.       В Ривии, где Геральт совершенно иррационально стремился закрепиться и откуда его с завидным постоянством гнали, был закон. Мужчина не мог возлежать с другим мужчиной. Если оное открывалось, обоих ждало оскопление и изгнание. Весемир говорил, что однажды ему пришлось совершать подобное наказание. И говорил он это со странной грустью, не понятной тогда ещё юному ученику палача. Разве мог сам Геральт не желать причинить боль этому человеку, потому что желал самого человека?       Под рукой в рёберной клетке отчаянно ныло. Сердце, знал палач, очень крепкий орган. Оно сгорает последним, его сложно проткнуть, оно гонит кровь по телу от мала до велика. Но сейчас этот насос, качающий жизнь, сломался. В нём образовалась брешь.       Геральт опустил ноги на холодный пол, дошёл до таза с холодной водой и плеснул себе в лицо. У него было ещё пять дней.

—

      Согласно кодексу палача, если заключённый не сознаётся в деянии на второй день, то кнут следует заменить на воду. Геральт стащил большую бадью в подвал и вёдрами натаскал воды из колодца. Лютик встретил его молчаливым кивком и сам поднялся с тюфяка.       — Ещё раз? — спросил он, кивком указав на фартук палача.       Геральт молча проводил его в другую комнатушку, чуть побольше. Лютик изумлённо замер, увидев корыто размером с небольшую ванну. Палач подвёл барда к краю и заставил опуститься на колени.       — Кто такая госпожа Ирга? — равнодушным голосом спросил палач.       — Мне не знакомы женщины с таким именем, — в тон ему ответил Панкрац.       — С кем ты встречался в корчме «Алхимия» три седмицы назад?       Лютик начал бесконечный список имён. Геральт плеснул ему в лицо воды и повторил вопрос. Лютик продолжил список, ни разу не повторившись. Первое окунание в ледяную воду длилось чуть дольше минуты. Не смертельно. Даже не опасно, но очень унизительно.       — Ты знаком с чародейками?       — Каждая дама по-своему чаровница, вам ли не знать, милсдарь палач?       Геральт продержал под водой рвущегося на воздух мужчину почти две минуты.       — Кто она?       И снова Лютик отбился шуткой, и снова Геральт окунул его в воду. Так продолжалось до тех пор, пока в какой-то момент виконт не обмочился. Палач выпустил его из воды и едва удержался от извинений.       Он снова сопроводил его до камеры и снова касался голыми руками, залечивая вчерашние раны. Геральт не мог дать Лютику новой одежды, но мог натопить дом так, чтобы даже в подвале стало тепло.

—

      Если же вода не помогала, нужно было обращаться к огню. Мысль о нежных пятках виконта вызывала нудящую головную боль. Геральт калил кочергу, представляя себя на её месте. На стул Панкрац сел молча, позволил себя пристегнуть. В памяти всплыло, что мужчину считали буйным. Виконт был покорнее агнца на заклании.       — Скажи, кто такая госпожа Ирга, — обречённо повторил палач.       — Я не знаю женщин с таким именем.       «Лютик, пожалуйста, скажи, — глазами умолял его Геральт. — Мальчик, прошу тебя». Но Лютик молчал. Он вопил от боли и пытался вырваться, он плакал и просил остановиться, но ни про чародейку, ни про таинственного Ремиса не сказал ни слова.       — Геральт, пожалуйста, хватит! — вдруг завопил менестрель, когда палач снова схватился за кочергу. — Я знаю, ты, — задыхаясь, зашептал мальчишка, — ты должен. Ты пишешь отчёты, я знаю, твои руки, они в чернилах. Но я прошу тебя, пожалуйста. Я же умру, я всё равно умру. Ты убьёшь меня сразу после именин настоятеля. — Он поднял полный боли взгляд на палача. — Тебе же тоже больно.       Лютик не был первым, кто спросил имя своего палача. Лютик не был первым, кому Геральт себя назвал. Но Лютик оказался первым, кто просил помощи у Геральта, тогда как сам Геральт не знал, чем можно помочь мальчишке.

—

      У любви, воспеванию коей я посвятил почти всю свою жизнь, есть масса форм и обличий. Мы привыкли ждать её в образе юной девы с изящными прелестями или в лице бравого рыцаря, отчаянно рвущегося в бой. Мы слышим это чувство в смехе наших детей и в плаче жён и матерей. Мы чувствуем её, когда обнимаем близких. Скучаем по любви в долгой разлуке. Любовь бывает отчаянно разной, способной на прощение и на подлость. Я видел, как любят дворяне и простолюдины, как любят старики и дети. Однажды я видел, как любит палач.

Лютик, Полвека поэзии