Пели, пели, пеликаны…

Неприятности начались с самого начала. Прямо на перроне появилась подружка, с которой Роза и должна была отправиться в это путешествие, и сказала, что не едет. Вручила свой билет (в твоём распоряжении теперь целых две полки в плацкартном вагоне!), пожелала хорошего отдыха и умчалась в направлении волшебных, солнечных Мальдив, оплаченных новым ухажёром. Нет бы взять с собой подружку… Хотя на её месте Роза тоже не стала бы брать с собой третьего лишнего. Ладно. Следующим пунктом, идущим в разрез с намеченным планом, оказалось, что вместо тёти Фазмы проводник — какой-то большой рыжий мужик, и всё бы ничего, если бы в какой-то момент он не пытался сделать деньги на по факту свободной полке, на которую у Розы имелся оплаченный билет. Они с подружкой взяли половнику купе — верхнюю и нижнюю полку. Уступать пустую Роза и терпеть постороннего пассажира, постоянно снующего вверх-вниз и то и дело претендующего на нижнюю полку (попить чай, поесть), не собиралась. — Это всего на половину пути, — настаивал проводник, ибо пассажир-полузаяц собирался ехать только до границы. — У меня есть билет и по всем правилам это место моё, — Роза не уступала. — Я свои права знаю. Проводник не был в восторге от слишком самоуверенно малолетки (проверка билетов и паспорта показала, что тощей пигалице всего неделю назад исполнилось девятнадцать), нагло заявляющей о своих правах, но ничего поделать не мог. Пришлось искать другие варианты — более сговорчивых пассажиров, благо курортный сезон только-только начинался и пустые места нет-нет, да ещё встречались. Но неприятный осадочек, как говорится, остался. Впереди были сутки ритмичного перестука колёс по рельсам, меняющиеся пейзажи за окном, книга, запахи вечно что-то пожирающих пассажиров, чай/кофе в фирменных металлических подстаканниках; назойливые торговцы всякой-всячиной полезной и не очень, предлагающие товары местного колорита в зависимости от населённого пункта, который они проезжали. Курильщики, толпой высыпающие из вагонов на предмет подышать свежим воздухом, точнее посмолить сигаретой в комфортных для себя условиях, а не в узком пространстве тамбура. Роза на остановках не выходила — в памяти каждый раз вставал первобытный ужас, пережитый ею в детстве, когда была совершена ужасная ошибка: однажды они с матерью всё же вышли на одной станции, а затем спешно взбирались по не удобной приставной металлической лестнице, да так торопились (а как тут не торопиться, когда поезд уже тронулся?), что с ноги Розы чуть не слетел шлёпанец… Духота в вагоне и вечная борьба с теми, кому дует. И контрастом — очень тонкие покрывала, а ночью стало прохладно, так что определённо надо взять тёплое, шерстяное одеяло, чтобы не замёрзнуть. Некоторое, правда, согреваются напитками разной степени горячительности, но чай, который пила Роза, уже не справлялся. Пришлось идти за одеялом. Выложенные заранее проводником одеяла были разобраны более шустрыми путешественниками, поэтому пришлось постучать. — Можно мне одеяло, — попросила она, и добавила почему-то не сразу, нехотя выдавив из себя волшебное слово. Видимо, эпизод с посягательством на законно оплаченную полку оставил след в памяти. Неизгладимое впечатление в противности старого, рыжего… Не будем продолжать. Но было холодно и не стоило рисковать остаться без одеяла. — Пожалуйста. Тощая пигалица, не давшая Кеннеди подзаработать, оказывается мёрзнет! Конечно, как тут не заморозить голые (длинные, стройные) ножки и всё остальное. На девушке были коротенькие шортики, да маечка с какой-то мультяшной мордахой, как-то не очень хорошо сочетающейся с виднеющимися даже сквозь плотную ткань сосками. Две косички, одна из которых за спиной, другая на груди. В самом деле, замерзла бедняжка. Ух, он бы её согрел, да как следует. Но это было бы, мягко говоря, не профессионально… Поэтому пришлось ограничиться выдачей одеяла, да из стопочки новых, ещё не протёртых и не выношенных. Ибо обладательница таких хороших ножек не должна мёрзнуть, пусть и остра на язык. Кстати, о птичках. — Рот открой, — сказал мужчина, заметив, что девушка что-то жуёт. На автопилоте добавляя уважительно, как то полагалось по отношению к совершеннолетним пассажирам: — Те.   — Что простите? — такой наглости она не ожидала. — Жвачку жевать запрещено. — Такого запрета нет. Но я и не жую жвачку. — Что же тогда? Что же тогда? В коридоре лампочка горела неярко, и Роза надеялась, что ему не видно того лёгкого румянца, что выступил у неё на щеках. Дурацкая детская привычка иногда прикусывать щеку не раз выходила ей боком. Вот такая же ситуация случилась с ней однажды и в младшей школе. До сих пор было стыдно. Вместо того, чтобы что-то объяснять, девушка просто открыла рот и показала язык, при этом закатив глаза. Мол, видишь, дядя проводник, нет никакой жвачки. — Ладно, — он всё ещё не отдавал ей одеяло, держа в руках заветный приз — тёплое, большое обещание того, что она не замерзнет по дороге. — Но предупреждаю, если что заставлю отдирать самостоятельно. — Да я тоже ненавижу этих жвачных животных, которые ещё и постоянно чавкают ими. — С неподдель6ный раздражением заметила она. А затем перешла на просительной тон маленькой девочки, очень уставшей, которой очень-очень хочется спать.  — Можно мне уже моё одеялко? Конечно, можно. В конце концов, этого его работа — обеспечивать комфорт пассажиров. Он отдал ей одеяло, а она как-то не к месту, про себя, заметила, что большие мужские руки (лето, короткий рукав форменной рубашки) сплошь покрыты завитками рыжих волос. Вот ему, наверняка, не холодно. Скорее наоборот, жарко. Наконец, она уснула, закутавшись в тёплое, рисунком в квадратик, одеяло. В какой-то момент ей даже стало жарко, пришлось раскрыться, потом опять стало холодно и пришлось накрыться обратно, а чтобы поддерживать оптимальную температуру — на свободе была оставлена пятка, в которую ткнулся мокрый собачий нос — на таможне. Пришлось проснуться, показать документы, отрицательно ответить на вопрос о наличии запрещенных к провозу вещей/веществ. Повторить на второй границе. И снова завалиться спать, теперь уже до утра. И снова выставить пятку в качестве терморегулятора, прикрытую (заботливо, почти по-отечески) потом проходившим мимо Кеннеди. *** Коммунальное утро в поезде. Долго спать всё равно просто нереально. Привести себя в порядок, насколько это возможно, в более чем скромных в бытовом плане условиях плацкартного вагона. Позавтракать. Кто-то потом ещё пообедал, но не Роза, ей хватило утреннего приема пищи в нарастающей духоте. Хотя сердобольная соседка по купе всё предлагала ей курочку, а то «ты совсем худая, деточка». Роза вежливо отказывалась, предпочитая не переходить в беспредметный спор на тему «я себе нравлюсь такой, какая я есть и ваше мнение меня не интересует», прячась от назойливой бабулечки за книгой. Не сразу, но помогло. Сборка и сдача постелей. И последние часа четыре — самые утомительные из всех суток. Все устали. Наболтались, напились, наелись. И хотят только одного, наконец, приехать. Выйти на свободу из душного вагона. Поезд, кажется, едет намеренно медленно, как улитка ползёт эти последние часы. Тормозит даже без повода. Поезд устал, шутят пассажиры. Какая-то безмозглая девчонка лет одиннадцати красит ногти красным лаком. В аварийном купе, где окон нельзя открывать. Все стоически терпят теперь ещё и этот запах. Скандалить сил и желания ни у кого нет. Наконец, финишная прямая. Самые нетерпеливые выстроились с сумками и чемоданами в тамбуре, намеренные выйти непременно первыми, вторыми, третьими и т.д. Как-будто тех, кто не успеет выгрузиться в первые десять минут, не выпустят из поезда. Хуже того, повезут обратно… Роза в этом бессмысленном забеге не участвует. Спокойно выходит одной из последних. Рыжий проводник даже помогает ей с чемоданом, слишком большим и тяжёлым для столь хрупкой девушки.