lost & found

Иногда Минхо кажется, что он состоит из трещин. Тонких, невидимых на первый взгляд, но достаточно глубоких, чтобы холод пробирался внутрь. Они идут откуда-то из детства, прорастают сквозь кости, разрастаются с каждым годом, и никакая сила воли не может их залатать. Он помнит запах табака, въевшийся в ткань отцовской рубашки. Помнит, как тот приходил поздно, молча проходил мимо, даже не взглянув в его сторону. Как иногда садился за стол и пил чай, но никогда не разговаривал. Как его присутствие было тяжелым, но пустым — будто не человек, а тень. Иногда отец уходил, и в доме становилось легче дышать. Иногда возвращался — и воздух снова густел, превращался в свинец, от которого немели лёгкие. Но хуже всего было видеть, как мама сжимает чашку с таким напряжением, будто её пальцы могут разломать фарфор. Иногда его не было несколько дней.  Иногда — недели. Но мама всё равно ждала. Он видел, как она тревожно смотрела на телефон, как сжимала чашку так, что белели костяшки пальцев, как по ночам сидела у окна, прижимая колени к груди, но никогда ничего не говорила. А потом он исчез. Просто не вернулся домой. Не оставил записки.  Не сказал "прощай". Просто растворился. Минхо не сразу понял, что это навсегда. Он ждал. Сначала один день. Потом неделю. Потом месяц. Но дверь больше не открывалась. И как-то ночью он увидел её. Мать сидела на кухне, перед пустой чашкой. В полутьме её лицо казалось бледным, как бумага. — Он ушёл? — голос прозвучал хрипло, будто не его. Она медленно подняла на него взгляд. И он всё понял. Не потому, что она сказала "да". А потому, что её глаза были пустыми. Как будто что-то в ней тоже исчезло вместе с ним. И тогда Минхо впервые ощутил это. Этот холод. Это странное, вязкое чувство, будто часть его разорвали на куски и выбросили. Будто в нём появилась пустота. Словно его никогда не было. Но он был. Он был в каждом следе боли, что осталось в этом доме. В каждом взгляде матери, полном тишины. В каждом страхе, что застрял в горле у Минхо. Иногда, глядя в зеркало, он видел в своих чертах что-то чужое — уголки губ, форма бровей, взгляд, который не умел выражать заботу. И тогда ему становилось не по себе. Потому что каким бы плохим не был отец, он был частью Минхо. И от этого было не убежать.