Невозвращённые долги

      Бештау заряжал револьвер. Он был настроен решительно. Терять ему уже всё равно нечего.       Убийство — грех. Но является ли грехом месть за погибшего друга?       Гоша не собирался это выяснять. Он знал одно: Мартынов виновен в смерти Лермонтова. Это была не дуэль — Михаила Юрьевича убили специально. Лермонтов был слишком опасен, поэтому его поспешили убрать. В чём, в чём, а в этом Бештау был твёрдо убеждён. Будь его воля, он из-под земли бы достал всех, кто был причастен к этому гнусному убийству. Но сейчас он знал лишь одного человека. И этот человек в глазах Гоши не заслуживал ни прощения, ни снисхождения.       Убивал ли Гоша раньше? Да, было и не раз. В конце концов, в его родном крае обстановка никогда не была спокойной, и случае бывали разные. Но то, что он замышлял, было не просто убийством — местью.       — Эй, Георгий, слыхал новость? — окрикнул его Пётр. — Из Петербурга к нам важные шишки приезжают!       — Чёрт! — выругался Гоша, пряча револьвер.       — Чегось?       — Говорю, здорово! Про наше захолустье наконец-то вспомнили!       Это усложняло ситуацию. Не ровен час Мартынова разжалуют и упекут подальше отсюда. Тогда свершение мести будет крайне проблематичным занятием. А если сюда приезжают люди из Петербурга, то придётся действовать аккуратно. В конце концов, указ о запрете дуэлей до сих пор был, и его нарушение не сулило ничего хорошего дуэлянтам.       Но Гоша не боялся. Дождавшись, пока его товарищи расскажут очередную занимательную историю из жизни отдыхающей элиты, Бештау вновь достал своё оружие и направился на поиски своей цели.       Фортуна улыбнулась Гоше. Он нашёл Мартынова, который прогуливался неподалёку от домика, в котором жил Лермонтов. Дуэль подкосила Мартынова: после неё он был мрачнее тучи, стал менее разговорчивым и в принципе, перестал появляться в свете.       «Как Каин, убивший когда-то Авеля, нигде не находит себе места, — пронеслось у Гоши в голове. — Только клейма не хватает»       Впрочем, Бештау сейчас было не до библейских параллелей. Встав напротив ничего не подозревающего Мартынова, он окликнул его:       — Сударь!       Мужчина обернулся и посмотрел на Пятигорск.       — Вы меня?       — Да. Вы Николай Соломонович Мартынов?       — Допустим. У вас ко мне какое-то дело?       — Вы догадливы. Помните ли вы, что совсем недавно на дуэли убили Михаила Юрьевича Лермонтова?       — Об этом мне не напомнил разве что глухой и немой, — как-то грустно вздохнул Мартынов. — Плюнуть в лицо мне хотите?       — Ни в коем случае. Не такой мелочный. Я вызываю вас на дуэль.       — Что?..       — Вы прекрасно меня поняли. Михаил Юрьевич был мне другом. И я не могу простить вам его гибель. Если в вас сохранились хоть какие-то остатки чести, то прямо сейчас вы пойдёте со мной на склон Машука и заплатите за свой поступок!       — Юноша, я хочу напомнить вам, что дуэли запрещены. Мне и так грозит разжалование, я не хочу усугублять своё положение, — спокойно ответил Мартынов, после чего развернулся, собираясь уходить.       — Вы жалкий трус! — крикнул ему вслед Гоша. — Вы прокляты всеми, неужели вы думаете, что может быть что-то хуже?       Мартынов также проигнорировал, нарочно ускорив шаг.       — Неужели вы не хотите выяснить, кто здесь действительно горец с большим мечом?!       Эта фраза подействовала на Мартынова поразительным образом. Побледнев, он вновь развернулся к Бештау и вмиг оказался перед ним.       — Юноша, вы явно нарываетесь.       — Да. Потому что хочу справедливости.       — Хорошо. Идёмте. Только знайте, я убью вас с первого же выстрела.       — Тогда я всё равно буду знать, что умер не зря, — улыбнулся Гоша.       Убить город выстрелом из пистолета… Смешно. Бештау ломал комедию, пользуясь тем, что Мартынов не знал, с кем имеет дело. Чувствовал ли он за это угрызение совести? Ни капли.       — Кто будет вашим секундантом? — спросил Мартынов.       — Никто. Я в них не нуждаюсь.       — Что ж, воля ваша.

***

      Александр Петрович Романов неспешно прогуливался вдоль леса. Он не так часто куда-то выбирался за пределы своего дома, однако в этот раз почувствовал, что ему хочется отвлечься от всей этой столичной суеты и побыть наедине с природой. По крайней мере, это то, что он сказал Москве, когда объявил о своей поездке на Кавказ.       По приезде, ему сразу же предложили посетить какую-нибудь ванну или, что разумнее, пройти осмотр у знаменитых врачей Пятигорска, однако Александр Петрович отказался. Чувствовал он себя прекрасно, а то, зачем он шёл — горы и природа, находились в совершенно другой стороне. Так что сейчас он шёл там, где было мало людей, но при этом откуда открывался вид на весь город. И Петербург предвкушал, какой пейзаж он будет созерцать, если поднимется ещё выше.       — Как всё-таки иногда нужно уходить от всего этого городского шума и побыть наедине с природой, — рассуждал Александр Петрович, шагая по каменистой тропе. — Тут даже воздух другой, чувствуете?       Трое охранников-гвардейцев, которые шли рядом, уверенно кивнули.       — Только подумать, и погода просто чудесная! Солнце, ни одного облачка, птички поют и… Я, кажется, слышал выстрел, — сказал вдруг Петербург и оглянулся вокруг.       — Александр Петрович, вам ей-богу показалось. Лучше пойдёмте отсюда, — ответил один из охранников. — Тем более, мы в такую глубь зашли, что неудивительно встретить горцев.       — Нет-нет, я бы всё же сходил и проверил.       И, пока его не успели отговорить, Петербург пошёл в сторону, откуда по его расчётам был услышен выстрел. Охрана незамедлительно последовала за ним, ибо, во-первых, это Кавказ, во-вторых, выстрел. Эти два сочетания уже не говорили ни о чём безопасном.       Александр Петрович поднялся выше. Там, на склоне, он увидел двоих людей, которые были заняты явно не светской беседой. Решив проверить свои подозрения, Петербург пошёл дальше, сзади него шли охранники, которые мысленно ругали и неугомонность Александра Петровича, и Кавказ, и идею этой поездки в целом.       — Вы играете со мной?! — в гневе спросил Гоша. — Вы же специально стреляли мимо!       Первым, согласно жребию, должен был стрелять Мартынов. Гоша такому исходу даже обрадовался. В конце концов, любую смертельную рану он переживёт.       — Юноша, я не хочу убивать вас, а если буду целиться, то знайте — не промахнусь. У меня уже кровь на руках, и я не хочу брать на душу ещё один грех.       — Оставьте ваши шутки для других! Я требую честной дуэли!       — Что тут происходит?! — в этот момент до них наконец-то добрался Петербург. — Господа, да вы никак дуэль затеяли? А императорский указ о том, что подобные занятия у нас запрещены, я вижу, не читали?       Пятигорск узнал этого человека. Да и трудно было не признать столицу Российской империи собственной персоной.       — Значит так, прекратили это всё немедленно! И идите за мной, господа. Вы арестованы.       Охранники, которые только добрались до цели, осознав, что им ещё предстоит провести задержание, взвыли. Вот почему ни одна поездка не может обойтись без этого?       — В любом случае, за вами долг, сударь, — сказала Бештау и последовал за Петербургом.

***

      Петербург сидел на софе и в упор смотрел на Пятигорск. Бештау тоже не сводил глаз со строго выражения лица столицы Российской Империи. Прячут взгляд преступники — Гоша же абсолютно уверен в своей правоте. И тот факт, что он нарушил императорский указ, нисколько его не смущал.       — Георгий Бештау, Пятигорск, ранее известен как поселение Горячие воды, — будто бы читая личное дело, чеканил Александр Петрович. — Не стыдно?       — Нет. А вам?       — Мне? — с лёгким удивлением спросил Петербург. — Мне-то за что? Я, в отличие от тебя, не нарушал запрета на дуэли.       — Вы совершили преступление гораздо тяжелее этого. Убили двух великих поэтов — и живёте спокойно в своих Зимних дворцах, — Бештау даже не скрывал насмешки.       — Что-то когда убили Пушкина, вы не побежали стреляться с Дантесом, — в тон ему ответил Александр, закинув ногу на ногу. — Значит, полагаю, не о нашей литературе вы так печётесь.       — Михаил Юрьевич был для меня не просто великим поэтом. Он был моим другом. Вот вам когда-нибудь приходилось терять друзей? Вы когда-нибудь теряли человека, который становился для вас смыслом жизни? Или вы так высоко сидите в своих замках, что человеческие чувства вам уже чужды?       Петербург молчал. В памяти сразу всплыл тот роковой день, когда первый российский император Пётр Алексеевич отошёл в лучший мир. Суета во дворце, строгое лицо Москвы и полное опустошение внутри. Возможно ли, что Пятигорск сейчас чувствует то же самое, что и совсем юный Александр Петрович 8 февраля 1725 года?       — Да, терял, Георгий, — серьёзно ответил Петербург. — Но если вы потеряли друга, мне пришлось пережить смерть отца. Человека, без которого меня в принципе не существовало бы сейчас.       — Вы сейчас про Петра Великого? — на всякий случай уточнил Гоша.       — Да. И, в отличие от вас, я был совсем ребёнком. В ту ночь мне пришлось понять ужасную, но, к сожалению, истинную вещь — люди смертны. Михаил Юрьевич рано или поздно всё равно бы умер.       — Ему было двадцать семь, — напомнил Бештау, чувствуя, как глаза становятся влажными. — Он мог прожить целую жизнь. Да и к тому же, вы думаете, я не знаю, что сказал Его Величество император Николай Павлович после того, как узнал, что Лермонтов погиб?       — Что же? — с наигранным любопытством спросил Петербург.       — Собаке собачья смерть, — хриплым от слёз голосом ответил Бештау. — Ненавижу…       — Мне кажется или вы на самого императора сейчас замахнулись? — нахмурившись, спросил Александр Петрович.       — Думайте как хотите, — ответил Гоша и чуть поднял голову, чтобы слёзы не катились вниз. Однако предательские ручьи уже стекали вниз к подбородку.       В этот момент лицо Петербурга смягчилось. Что-то до боли знакомое увиделось Саше в этом юноше. Он на мгновение будто почувствовал родственную связь с далёким южным городом.       — Скажите, Георгий, — Александр встал, подошёл к Пятигорску и положил обе руки ему на плечи, — вы плакали на похоронах поэта?       Гоша отрицательно покачал головой. Говорить он уже не мог. Однако это было чистой правдой — он не проронил ни слезинки. В тот момент, когда несли гроб, Гоша будто бы вообще перестал что-либо чувствовать.       — Тогда это как раз то, что вам сейчас нужно сделать, друг мой, — уже совсем другим, нецарственным, тоном сказал Петербург.       А Гоша будто бы и ждал разрешения столицы. Поток слёз хлынул из его глаз. Петербург усадил его рядом с собой на софу, наливая в стаканы грузинское вино.       Бештау не знал, сколько вот так проплакал. Вино его не брало, хотя Александр Петрович будто бы желал его споить, подливая и подливая. Чуть успокоившись, Гоша сначала сидел молча, всё ещё не веря в происходящее: он никогда бы не подумал, что будет оплакивать известного поэта, распивая вино со столицей. За молчанием последовали разговоры: Гоше было, что вспомнить о годах Михаила Юрьевича, которые прошли здесь, на Кавказе. Говорили они долго и закончили только под вечер.       — Мдаа, — вздохнул Петербург, — Россия действительно лишилась великого поэта… Сразу двух даже.       — Закон парности какой-то, — согласился Гоша. — Двое поэтов и оба раза на дуэли.       — Что поделать — время такое, — пожал плечами Петербург, — а вот если бы слушались императорского указа…       — Александр Петрович!       — Ладно, понял. Я вас понимаю, Георгий, и утрата ваша велика, но, поймите, не наказать вас не могу. Иначе все подумают, что императорских указов можно не соблюдать, и им за это ничего не будет.       — Разумно, — глядя на пустые бутылки из-под вина, ответил Бештау. — Каторга? Сибирь? Война? Как раз хотел климат сменить — душно на Кавказе слишком.       — Да ну что вы, Георгий, вы город и лучше бы вам не отлучаться далеко. Хотя согласен, воздух и правда здесь душный… Двадцать плетей вас устроит?       — Двадцать так двадцать, — со вздохом смирения ответил Гоша. — Когда прикажете исполнить?       — Если вам угодно, то сейчас.       Гоша задумался. Пожевав губу, он поднялся и, разомнув плечи, сказал:       — Пойдёмте. Чем раньше начнём, тем раньше закончим.       — Хорошо, — кивнул Петербург. — Только, Георгий, всё что было в этой комнате — останется между нами.       — Само собой.       Они вышли на улицу. Гоша сделал глубокий вдох. Свежий горный воздух будто бы вернул его к жизни. Краем глазом он заметил, что около дома уже собралась небольшая толпа: то были сослуживцы Гоши и… Кажется, Вика?       Да, это была она. Ставрополь стояла вместе со всеми. На первый взгляд, она была беспристрастна, однако в глазах её можно было отчётливо увидеть плохо скрываемую тревогу.       — Итак, я поговорил с Георгием, — громко объявил Петербург. — Он нарушил императорский указ о запрете дуэлей. Посему Георгий Бештау, именуемый городом Пятигорском, приговаривается к телесному наказанию в количестве двадцати плетей. Приговор будет исполнен немедленно.       — Могли бы не так громко, у меня голова болит, — тихо проворчал Гоша, растёгивая чёрную черкесску.       Сослуживцы одарили Бештау сочувствующими взглядами. Глаза Виктории широко распахнулись. Девушка еле удерживала себя на месте.       Черкесска была аккуратно сложена на ближайшем пне. Туда же была отнесена и рубашка. Оставшись в одних штанах, Бештау развернулся к Петербургу и спросил:       — Показать, где у нас тут позорный столб?       — В этот нет надобности. Я исполню приговор прямо тут.       — Александр Петрович, да вы в своём уме?! — возмутился Гоша. — Тут люди отдыхают, водичку пьют, а я своей кровью всё замараю.       — Георгий, по-моему, вы не в том положении, чтобы спорить со мной, — ответил Петербург, принимая из рук извозчика плеть.       — А, так вы будете… — ещё больше удивился Гоша.       — Да, я. Разворачивайтесь.       — Не побрезгуете марать руки об мою спину? — усмехнулся Бештау, разворачиваясь. И он совершенно не ожидал, что Александр Петрович схватит его за кудрявые волосы и, приблизив голову к себе, шёпотом скажет:       — Наученный палач покалечил бы вас. А у меня рука мягкая. Так что на вашем месте я бы не скупился на благодарности.       — Ну, спасибо, — пробурчал Гоша. — Так вы будете начинать или мы до темноты разговаривать будем?       — Обопритесь.       Не найдя подходящей опоры, Гоша обхватил рядом стоящее дерево. Он тут же пожалел, что не уговорил Петербург поискать другое место для экзекуции — кора дерева довольно грубо царапала грудь.       — Приговор приводится в исполнение!       Петербург не соврал — рука у него действительно мягкая. Первый удар был неприятным, но терпимым, Гоша даже не издал ни звука. Однако последующий второй и третий пришлось намного больнее, из-за чего Бештау кусал губы, вжимаясь в беспощадную царапающую кору.       «Спасибо, что плеть. Мог бы розги взять», — подумал Гоша между третьим и четвёртым ударом, которые пришлись по уже травмированной коже, а потому сдерживать голос уже не представилось возможным.       И несмотря на всю боль, которая раз за разом становилась всё отчётливее и острее, на душе Гоша почувствовал небывалое облегчение. Мартынов не убит — ну и чёрт с ним. Он ещё получит своё, небеса покарают его за убийство Лермонтова. Потомки не простят и не забудут. А месть всё же не выход.       На каком-то по счёту ударе, Бештау почувствовал, как что-то стекает у него по спине. Кровь?       «Это был десятый? Осталась половина», — подумал Гоша, обхватывая ствол ещё сильнее и предчувствуя, сколько заноз у него потом будет на руках.       Александр Петрович старался сдерживать своё обещание, но плеть всё равно била достаточно сильно, чтобы оставлять кровавые раны. Пару красных брызг прилетели прямо в Александра Петровича, из-за чего ему пришлось на минуту прерваться, чтобы убрать кровь с лица.       А потом Гоша в целом утратил способность думать. Даже считать удары перестал. Он ждал, пока эта экзекуция закончится, и он сможет пойти домой и наконец нормально поспать.       Но собственное создание изменило Бештау. В какой-то момент перед его глазами расстелилась темнота, и он, закрыв глаза, сполз по дереву на землю.       — Девятнадцатый, — сказал Петербург, — это был девятнадцатый удар. У вас остался ещё один.       Бештау не отвечал. Он окончательно потерял сознание.       — Хватит!       Перед Петербургом возникла фигура Вики. Чуть приподняв Гошу и накинув на него шаль, Ставрополь посмотрела на Александра Петровича и проговорила, строго глядя на столицу;       — Неужели вам недостаточно?! Гоша сильный, но даже у него есть свои пределы. Где ваше милосердие?!       Обычно в таких случаях наказуемого обливали водой и, когда он приходил в себя, продолжали наказание. Но Петербург лишь покачал головой.       — Хорошо. Но за вами должок, Георгий, — сказал Александр, отдавая плеть обратно извозчику. — Не смею больше задерживать.       Петербург откланялся. Гошу подняли и, не снимая викиной шали, отнесли домой.

***

      Когда Бештау пришёл в себя, то понял, что находится дома. Лучи осеннего солнца проникали через окно, освещая золотые локоны Гоши. Попытавшись подняться, он почувствовал, будто его придавили. Настолько сильной была боль.       Всё произошедшее казалось ему долгим мучительным сном: убийство Лермонтова, неудавшаяся дуэль с Мартыновым, откровения с Петербургом и последующие двадцать плетей. Единственное, что выдавало реальность этих событий — сильная боль в спине.       Всё-таки хорошо, что сам Александр Петрович сам взялся за исполнение наказания. Будь там мастер своего дела — Гоша бы сегодня не встал. И так приходилось лежать на животе, пока спина мало-мальски не заживёт.       — Проснулся?       Бештау обернулся. Перед ним стояла Вика со стаканом в руках. Гоша попытался приподняться, но его тот же остановили.       — Лежи-лежи. Я принесла тебе воды из источников.       — И даже сумела отстоять ту ужасную очередь, которая образуется по утрам за этой водой? — Гоша слабо улыбнулся, потянувшись за водой.       — Поверь, я знаю способы обойти такие очереди. Да и потом… Уже ведь далеко не утро.       — А сколько времени?       — Полдень почти.       — Ой! Я же опаздываю! Мне нужно… — Гоша предпринял ещё одну попытку встать.       — Никуда тебе не нужно, — строго сказала Виктория, положив руку на плечо Бештау, стараясь не задеть ран. — Полежи и потом отведу тебя на горячие ванны.       — Какие ещё ванны?..       — Гош, кто из нас Пятигорск: ты или я? Твои ванны. Доктор сказал, что несколько раз туда походишь и твоя спина будет как новенькая!       — Доктор?..       То есть, его и осмотреть успели? Но когда?       — Да. Ты был в таком ужасном состоянии, что мы обратились за помощью. Тебе прописали отпуск, покой, мазь и целебные ванны два раза в день, — бодро рассказала Вика. — Так что, лежи и отдыхай.       С этими словами Сулакова нагнулась чуть ниже и коснулась губами гошиного лба. От такого жеста Гоша был готов вскочить, и вскочил бы, если бы боль в спине не прижимала его к кровати, как какого-нибудь жука.       Это точно настоящая Виктория? Вот та самая, которая просила больше не беспокоить её своими письмами с признаниями?..       Бештау хотел задать вопрос по поводу писем, но Вика жестом остановила его порыв.       — Давай отложим все важные разговоры на потом? Хватит с тебя потрясений на сегодня.       Бештау не сопротивлялся. На потом так потом. В конце концов, сейчас Вика здесь, рядом, заботиться о нём — а что ещё для счастья нужно?       Про должок перед Петербургом Гоша узнал от своих товарищей. Даже обидно стало — одного жалкого удара не хватило. До сих пор, на собраниях федеральных округов, когда Москва становится ну чересчур скучным, Бештау задумчиво смотрит на Петербург, размышляя: помнит ли Александр Петрович об этом должке? По крайней мере, за почти что двести лет он никак не напоминал о нём. Даже когда Гоша выводит его своими шутками и анекдотами.       Значит ли, что всё в прошлом? Шрам на спине, кстати, до сих пор остался.       Но это будет сильно потом. Сейчас Гоша ощущал себя самым счастливым и одновременно самым несчастным городом во всей России и предпринял попытки встать. Ванны — это хорошо, но кому ещё можно доверить строительство памятника на месте дуэли Михаила Юрьевича Лермонтова?