Алая роза, что становится белой

Если бы следом за Джулией по этому же переулку прошёл другой прохожий, то, в отличие от неё, он не почувствовал бы ни малейшей опасности. По крайней мере, именно таким это могло показаться со стороны. На самом же деле здесь находились не кто-нибудь, а целых двое жнецов, и их присутствие, неощутимое для случайного свидетеля, было куда более реальным, чем всё, что окружало обычного человека в этот час. То, что сейчас их нельзя было увидеть, не являлось ни случайностью, ни ошибкой, ни тем более игрой воображения. Это была заранее выбранная форма, активированная осознанно и целенаправленно, — энергетический барьер, призванный скрывать жнецов от человеческого восприятия. Изобретение относительно новое, разработанное Департаментом в начале восьмидесятых годов прошлого века как мера, необходимая для того, чтобы свести на «нет» случайные встречи между теми, кто собирает души, и теми, кто ещё не готов с ними расстаться. Хотя прежде подобной возможности у диспетчеров не существовало и в помине: раньше они всегда работали открыто, да и сам мир был устроен несколько иначе. Суть технологии была в управлении восприятием. Если жнец хотел быть замеченным, он ослаблял барьер, позволяя смертным уловить своё присутствие — иногда намеренно, иногда по необходимости, но всегда с определённой целью. Если же нет, то растворялся посреди людского пространства. Но каждое такое ослабление подлежало строгому учёту, а в Департаменте, как известно, не терпели произвола. Даже если цель снятия барьера была сугубо рабочей, даже если жнец действовал в интересах службы, каждая подобная активация фиксировалась, сопровождалась допуском, обоснованием и чёткой временной меткой, чтобы в любой момент можно было восстановить всю хронологию событий. Но, конечно же, гарантировать неукоснительное соблюдение порядков весьма сложно. Иногда даже в упорядоченном, выверенном до секунды мире жнецов нет-нет, да случались сбои. Происходило это по совершенно разным причинам: технические накладки, сбои в системе, человеческий — или не совсем человеческий — фактор. Бывало так, что жнецы — новички, не успевшие в полной мере освоить инструмент, или уставшие после долгой смены, или просто неосторожные — ненамеренно ослабляли барьер, без злого умысла, но потом неизменно получали за подобную оплошность нагоняй от начальства, которое не делало скидок на возраст и стаж. Но когда это всё-таки совершалось, после ослабления барьера смертные, находящиеся рядом с жнецом, сразу чувствовали чьё-то присутствие, мгновенно покрываясь корочкой холода. Их инстинкты, притупленные веками цивилизации, вдруг пробуждались, напоминая о древних хищниках, подстерегающих в темноте. И система подобные случаи отслеживала. Впрочем, в этот раз она также отследила то, что в поздний вечер сотрудник снял барьер без соответствующего уведомления. Сотрудник по имени Грелль Сатклифф, будь он неладен. Одним своим действием, не имеющим никаких на то оснований, он нарушил сразу два предписания: первое — не снимать барьер без санкции и последующего документирования, и второе — не прикасаться к тем, чья кончина ещё не предопределена в перечне душ. Третье правило, которое он нарушил, не было прописано в уставах, но являлось краеугольным камнем любого этичного жнеца — не причинять страданий тем, кто не должен умереть. Система, настроенная на абсолютную точность и не терпящая отклонений, мгновенно зафиксировала это нарушение, а тревога вспыхнула в Департаменте с силой ядерного взрыва — такого не случалось уже десятилетия. В оперативном зале замигали алые лампы, аналитики замерли над экранами, а дежурный координатор, побледнев, нажал кнопку экстренного вызова. В обычных обстоятельствах для подобных инцидентов хватало младших инспекторов, которые разбирались с нарушителями быстро и без лишнего шума. Однако, принимая во внимание репутацию того, кто позволил себе эту несанкционированную выходку, вмешался не просто рядовой сотрудник, а сам Уильям Т. Спирс, руководитель Диспетчерского отдела, жнец, чьё имя заставляло трепетать даже самых опытных коллег. Он не колебался ни секунды — координаты нарушителя высветились на его личном планшете, и он шагнул в портал, даже не успев снять очки для работы с документами. Уильям возник в переулке за мгновение до того, как должно было случиться непоправимое, до того, как у девушки отняли бы жизнь. Он материализовался из ниоткуда, из сгустившегося воздуха, из той самой темноты, что плотным пологом обволакивала переулок, и его рука перехватила оружие Грелля в тот самый миг, когда между зубцами и живым теплом оставалась лишь одна секунда. Уильям сумел предотвратить трагедию, успев там, где никто другой не успел бы, отшвырнул подчинённого подальше, заставив того осесть на землю, но, что хуже всего оказалось для самой системы, смертная уже стала свидетелем. Её глаза, расширенные от ужаса, зафиксировали то, что не должна была видеть ни одна живая душа, её тело ощутило то, что не должно было ощутить ни одно смертное существо, и это оказалось той самой чертой, которая в одно мгновение размыла границы между мирами, сделав невозможное возможным, а тайное — явным. И когда по личному приказу Уильяма девушка убежала, скрывшись в тумане и оставив после себя дорожку из рассыпавшихся лепестков, возникло ощущение, что руководитель прямо сейчас, на этом же месте, той же бензопилой, что валялась где-то в недрах переулка, разрежет этого чёртового Грелля на кусочки. Только чудовищным усилием воли, натренированным годами, Уильям удержался и, всеми силами сохраняя контроль, потянул аловолосого за воротник, поднимая с земли, как нашкодившего кота за шкирку. Затем убийственно-холодным взглядом впился в эту ошибку природы, которая, казалось, существовала только для того, чтобы проверять его терпение на прочность. Впрочем, нарушитель не пытался себя как-то оправдать. Он не лепетал о случайности, не ссылался на усталость, не искал снисхождения. Он просто кричал, и кричал громко, размахивая кулаками, пока его тянули за воротник на весу. — Уилли, дорогой мой, ты что, с ума сошел?! Ну как ты мог вмешаться?! Ведь это было так весело! Мог бы, между прочим, и присоединиться! Переулок наполнился звонким, вибрирующим голосом жнеца, который отражался от стен, звуча сразу во всех углах. Как хорошо, что за барьером его не слышала ни одна букашка. Однако Уильяму этот факт нисколько не облегчил страдания. Он выслушал всю тираду Грелля, не двинувшись с места, и только выдержав паузу, в которую уместилось всё: раздражение, холод и усталость от того, что приходится снова расчищать последствия чужого безумия, — наконец ответил: — Диспетчер Сатклифф, извольте прекратить валять дурака. Прежде всего вам следовало бы осознать, что вы нарушили за один раз слишком много правил. Или у вас отшибло память, раз вы пренебрегли законами Департамента? — Ах, ну брось, Уилл, — с принуждённой весёлостью проговорил Грелль, поспешно отскакивая от начальника. — Я же просто хотел немножко развлечься, и всё тут! — Развлечься? — Взгляд Уильяма за стёклами очков полыхнул зловещим огнём. — Ты сейчас называешь нарушение фундаментальных принципов «развлечением»? И это после двух веков службы? Окстись, Сатклифф. Ты едва не лишил жизни невинную девушку, да ещё и самовольно попытался принудить её к насилию, хотя не имел на это никакого права. А это, если ты ещё не понял, плевок в самую суть нашего предназначения. — Уи-илли… — нараспев выдохнул Грелль, пытаясь вернуть прежнюю кокетливую интонацию, и изобразил кривую, глуповатую улыбку. — Ну, перестань, не делай такое лицо… Ты же знаешь, я не хотел ничего плохого. Ну, может, чуть-чуть хотел, но не по-настоящему! Может быть, мы всё же сможем с тобой как-нибудь договориться? Однако ожидаемого эффекта эта уловка не возымела — попытка умаслить начальника разбилась о ледяное спокойствие, не найдя ни малейшей лазейки. Уильям же, до крайности уставший от всего этого балагана, аккуратно поправил очки, подцепив их кончиком секатора. — Знаешь, Грелль, я действительно многое спускал тебе с рук в прошлом. Слишком многое, как теперь понимаю. Когда ты убивал проституток пару столетий назад, я ограничился лишь выговором. Когда ты собственноручно забрал душу той, что была соучастницей твоих преступлений, я и тогда предпочёл обойти историю стороной, хотя до сих пор за это расплачиваюсь. Все знали, чем ты промышлял, и всё же, несмотря ни на что, ты оставался. Я верил, что после той истории ты сделал для себя определённые выводы, пришёл к раскаянию. Но нет… Как показала сегодняшняя ситуация, ты не изменился. Ты всего лишь выжидал момента, чтобы вновь сорваться с цепи. На этом моменте губы Грелля плотно сомкнулись, а в груди, кажется, уже начинало полыхать жаркое, незнакомое чувство. Это не была вина, нет. Скорее это походило на протест, яростный и бессильный, как у дикого зверя, мечущегося в стальных тисках капкана, раздирающего в кровь собственную шкуру, ломающего когти, но так и не способного вернуться в ту среду обитания, где всё оставалось простым и понятным. — Ну и что тогда теперь? — фыркнул Грелль, вновь обретая прежнюю наглость. — Отнимешь у меня мою любимую бензопилу? Запретишь красиво одеваться? Сошлёшь в архив перебирать пыльные папки? Или, на худой конец, накажешь сверхурочными? — Ну уж нет, — сухо усмехнулся Уильям. — Для тебя подобное наказание было бы слишком гуманным. С этого дня ты будешь отвечать за инцидент иначе, чем ожидаешь. — Он выдержал паузу, наслаждаясь, возможно, в последний раз властью над этим непокорным созданием: — Скоро ты отправишься в мир смертных и будешь жить среди них. До тех пор, пока не научишься уважать чужую жизнь. Пока не познаешь на собственном опыте, что такое страх, одиночество, слабость… и выбор. Ты станешь одним из них, со всеми их уязвимостями и ограничениями. Потому что у меня попросту не осталось иных способов тебя перевоспитать. И тогда, замерев на месте, Грелль вдруг ощутил себя мертвее всех мёртвых, что когда-либо гибли на этой земле. Лицо его перекосил такой искренний, неподдельный ужас, что даже Уильям, повидавший на своём веку самые разные проявления эмоций, на мгновение внутренне поразился силе этой реакции. Впервые за два века он видел Грелля по-настоящему испуганным. — Ч… что? — голос жнеца стал резким, едва ли не срывающимся на фальцет. — Это ведь шутка, да? Уилли… Я не могу… Я не могу быть среди них! Это же ничтожные приматы! Грязные, глупые, ограниченные! Ты видел, какие они? С каким отвратительным вкусом, плоскими шутками и ничтожно короткими жизнями? Они умирают от простуды, Уилли! От простуды! Я… я не вынесу… — И тем не менее, — напомнил Уильям, не утруждая себя скрывать издёвку, — когда ты только что порывался заняться сексом со смертной, её ничтожная природа тебя нисколько не смутила. Даже напротив, кажется, только подогрела интерес. Или я неверно истолковал твоё рвение? — Да ты… — начал было Грелль, весь вспыхнув от ярости, но тут же захлопнул рот. Затем открыл его снова, в точности подражая рыбе, что судорожно бьётся на берегу без воды. — Не смей, Уилли, оскорблять мои вкусы, слышишь?! Я всего лишь разыграл это пугало! Она вообще ничем не выделяется, если не считать её дурацких полевых цветочков! — Ну-ну… — не приняв его оправданий, Уильям открыл записную книжку и принялся что-то в неё заносить. — Мне, если честно, совершенно всё равно, играл ты с ней или же всё было всерьёз. Факт покушения зафиксирован, и это единственное, что имеет значение. Ты переступил черту. Не в первый раз, но в последний, когда я мог это игнорировать. А потому, Грелль Сатклифф, с этого дня ты официально отстранён от сообщества жнецов, и решение это пересмотру не подлежит. Ты лишаешься оружия, привилегий и какой-либо защиты. Твои силы будут урезаны до уровня, сопоставимого с человеческим. Отныне в твоём распоряжении — только твои собственные поступки. И лишь от тебя зависит, сколько времени это будет продолжаться. Ответом ему стало то, как Грелль, снедаемый злобой, стиснул кулаки настолько сильно, что дрожь прошла до самых запястий, а ногти впились в ладони, выжигая на коже болезненные, глубокие лунки. — Учти, этот период предполагает твоё исправление и даёт шанс на возвращение к должности, — добавил Уильям. — В связи с этим, если ты вновь нарушишь правила в человеческом мире, на этот раз всё закончится окончательно. Я больше не смогу тебя защитить. Да и не захочу. И что станется с тобой дальше — уже никого в Департаменте не будет волновать. Ты просто превратишься в изгнанника, а таких среди жнецов, как ты знаешь, можно пересчитать по пальцам. Не упусти возможность избежать этой участи. И ещё… — он взмахнул рукой, и с земли, подчиняясь магнетической силе жеста, взлетела бензопила, с глухим ударом опустившись в его ладонь. — Твоё оружие будет временно передано в распоряжение студентов-практикантов. Они, по крайней мере, будут использовать его по назначению. — О, моя прелестная леди… — жалобно протянул Грелль, наблюдая за тем, как его верную «подругу» изымают прямо у него на глазах. — Как же я буду все эти месяцы без тебя… — Сможешь, — с усталым вздохом произнёс Уильям. — Никуда ты не денешься. Бензопила в его руке взметнулась вверх, описав в воздухе плавную дугу, и там, где кончик лезвия завершил круг, ткань реальности треснула, разошлась, открывая светящийся, мерцающий портал. Края его подрагивали, переливаясь всеми оттенками синего и фиолетового, а в глубине угадывались очертания кабинетов, принадлежавших миру, сокрытому от человеческих глаз. — Прошу, гражданин Сатклифф, — произнёс Уильям, жестом приглашая подчинённого следовать. — Шагом марш в свою квартиру, собирай вещи для переезда. Мне же, как понимаешь, предстоит отдуваться за тебя на заседании Совета. Надеюсь, ты известно, какую цену я плачу за то, что даю тебе этот шанс. Он замолчал, давая понять, что разговор окончен, что никакие новые слова не будут сказаны, и только краем глаза наблюдал, как Грелль — отныне разжалованный, побеждённый и сломленный — пошатываясь, делает первый шаг к светящемуся проёму, затем и вовсе растворяется в сиянии, которое на мгновение вспыхивает ярче, а потом гаснет, оставляя после себя лишь почти пустой переулок, тишину… и перцовый баллончик, лежавший на месте несостоявшейся трагедии. Тихо ухмыльнувшись, Уильям наклонился и подобрал последний предмет, который, как оказалось, при нажатии большим пальцем с лёгкостью распылял содержимое, выпуская в воздух тонкую струю с резким, химическим запахом. Нетрудно было догадаться, что баллончик принадлежал смертной и, что ещё более очевидно, не сработал в самый нужный для неё миг, когда жизнь висела на волоске. Уильям повертел баллончик в руках, изучая его с отстранённым любопытством, но вместо того чтобы выбросить, сунул во внутренний карман пиджака, чувствуя: это не последняя их встреча с пострадавшей. Почему-то он вспомнил её охваченное страхом лицо, её глаза, широко распахнутые, отражавшие весь пережитый кошмар, который он видел тысячи раз на лицах умирающих, но который в её случае почему-то отозвался внутри него чем-то неожиданным. Вспомнил её букет, чьи лепестки до сих пор устилали брусчатку. Вспомнил… И от всего этого не мог так просто отмахнуться. Она боролась. Она пыталась выжить. В отличие от многих, кто просто замирал перед лицом смерти, она действительно боролась. — Да нет уж, Грелль… — прошептал Уильям в пустоту. — На пугало здесь смахивал лишь ты. Но никак не эта девушка.

***

Рано утром, сквозь сон, давшийся ей и без того невыносимой ценой, Джулия ощутила, как позвоночник ныл глухой, ноющей болью, затылок тяжело пульсировал в такт сердцебиению, а голова была будто налита свинцом. Как же невыносимо просыпаться в одежде, чувствуя, как ткань липнет к телу, как складки плаща вдавливаются в кожу, оставляя после себя красные, зудящие следы, а руки ощущают уже практически голые стебли когда-то цельных цветов. Пальцы скользнули по обломанным черенкам, после чего вдруг, резко, без предупреждения, которое позволило бы сознанию подготовиться, в памяти всплыли кирпичные стены, туман, влага и надсадный, рвущий тишину рёв бензопилы, который звучал в голове всё громче, громче, громче… Громко выругавшись, Джулия вскочила с дивана и вжала ладони в виски с такой силой, словно пыталась раздавить собственную кость, — ей хотелось вытеснить воспоминание из себя, сделать так, чтобы оно исчезло навсегда. Но в ответ сердце, точно сорвавшись с привязи, забилось в том же диком ритме, что и тогда, в тёмном переулке. — Так, Джули… спокойно, — выдавила из себя она, борясь с дыханием, которое никак не хотело выравниваться. — Ты жива. Ты дома. Всё нормально. Всё хорошо… хорошо… Но в этих словах не было ни капли правды. Ничего не было в порядке — ни этот день, начавшийся с крика и дрожащих рук, ни её тело, которое вдруг стало казаться чужим, ни тот мир, что ещё вчера представлялся если не безопасным, то хотя бы понятным, а теперь рухнул, рассыпался вдребезги, оставив после себя лишь ощущение нереальности происходящего. — Господи… Соберись, детка, пожалуйста. Ну же, дорогая, соберись, — тихим, но твёрдым голосом приказала себе Джулия, пытаясь сползти с дивана на пол, опираясь ладонью о подлокотник и ощущая, как дерево врезается в кожу. — Ты справишься… Ты обязана справиться. Ты… И здесь голос пресёкся, потому что уже в следующий миг мир вокруг сместился, перекосился, утратив свою былую устойчивость, а пол под ногами внезапно ушёл в заметный наклон. В глазах потемнело, зашумело в ушах, и на мгновение Джулия испугалась, что сейчас упадёт, снова окажется в той ловушке, из которой только что выбралась. Пришлось вынужденно присесть обратно на диван, опустить лицо в ладони и, переводя дыхание, ещё немного побыть в таком положении. Затем, услышав шелест листьев в углу, Джулия перевела взгляд в сторону, и мир на мгновение стал немного светлее, а дышать стало легче. В том кусочке комнаты, залитом тусклым утренним светом, находились её самые любимые создания на земле — растения, которые жили с ней уже не первый год и успели обзавестись именами, характерами, привычками, став не просто зелёными украшениями, а молчаливыми, но верными спутниками жизни. Самым огромным её соседом был фикус, которого она назвала Бенджамином, а в минуты особой нежности — просто Бенни. Он стоял в самом дальнем углу, раскинув глянцевые листья, и занимал едва ли не половину подоконника, всем своим величавым видом напоминая: даже самая хрупкая жизнь способна на удивительную силу. Справа от него, цепляясь за специальную решётку, вился плющ с необычным именем Лиана — его назвали так в шутку, за вечное стремление обвить всё, до чего только дотягивались его тонкие, но невероятно цепкие побеги. А самым маленьким её ребёнком был кактус по имени Спайк — колючий, замкнутый, не терпящий излишнего внимания. И как же странно: именно он стал для неё самым надёжным хранителем. Возможно, потому что сам знал, как важно иметь крепкую оборону, когда мир вокруг кажется слишком огромным и опасным. Всех их Джулия любила безмерно, потому что знала твёрдо: в ответ на её заботу, на каждую каплю воды, вовремя срезанный увядший лист, бережную поправку подпорки, они всегда встанут на незримое дежурство, чтобы сохранить в её пространстве хотя каплю безопасности, которую ещё можно удержать. — Ну что ж, ребятки… — с горьковатой усмешкой произнесла Джулия, опускаясь рядом с фикусом в позе лотоса. — Давайте подумаем, что мне теперь со всей этой ситуацией делать… Забыть? Нет, вы правы. Не выйдет. В полицию заявить? Ну… думаю, это бессмысленно. Вы хоть представляете, как это будет выглядеть? «Здравствуйте, на меня ночью напал человек, который утверждает, что он жнец, замахнулся на меня бензопилой, но его остановил другой — с секатором. А ещё, кстати, у них светятся глаза». Так, что ли? Вот именно, Бенни, меня просто сочтут сумасшедшей. А значит… такое не доверишь никому, кроме вас. Ну или я просто сошла с ума. Что тоже вариант. Причём, самый удобный. Листья Лианы чуть качнулись от сквозняка, словно соглашаясь с хозяйкой, но вот Спайк, похоже, не разделял этого мнения. Когда Джулия, желая погладить шершавый край его жилища, провела пальцами по краю горшка, то укололась об острую броню кактуса, шикнула от неожиданной боли и увидела, как на подушечке проступила красная точка. — И ты туда же, Спайк, — буркнула девушка, прикладывая мизинец к губам и чувствуя тёплый, солоноватый вкус железа. Что ж… Несмотря ни на что, это слишком явное напоминание о той крови, которая не пролилась в переулке, но вполне могла. Значит, она, Джулия Гарднер, не сумасшедшая. И всё, что случилось тогда, произошло с ней на самом деле.

***

А тем временем в ином измерении, где привычная для Джулии реальность была лишь туманной абстракцией, разыгрывалась другая драма, не менее напряжённая. Дверь с грохотом распахнулась, а её поверхность с силой ударилась о стену, заставив содрогнуться даже воздух. Вбежав в свою квартирку, будто осой ужаленный, Грелль Сатклифф с обезумевшим взглядом метался из стороны в сторону, никак не в силах принять случившееся. Он то и дело задевал вешалки со своей неизменно яркой одеждой, и те, не выдерживая бешеного темпа, падали, увлекая за собой пёстрые ткани, а вместе с ними — десятки косметических приблуд, что обычно лежали на туалетном столике, а теперь раскатывались во все стороны, оставляя за собой цветные, пахнущие пудрой и парфюмом дорожки. Растрёпанные алые пряди пламенели вокруг разгневанного лица, словно языки пожара, и сам жнец в этот момент походил на дикую бурю, ворвавшуюся в пространство и одним своим видом разрушавшую всё вокруг. Вся его фигура была напряжена до предела, рубашка небрежно распахнулась, обнажая бледную, вздымающуюся от тяжёлого дыхания грудь, а пальцы судорожно сжимали первый попавшийся под руку гребень для волос. — Твой последний шанс, гражданин-без-пяти-минут-человек Сатклифф! — со злобой паясничал Грелль, продолжая превращать уютное, любовно обставленное пространство в поле боя каждым своим взмахом руки. — Иначе ты станешь одним из миллиарда, ничем не выделяющимся, обыкновенным… Будешь платить налоги, ходить после работы по вечерам, как все, в прокуренные пабы, контактировать со смертными, выучишь имена всей королевской семьи, начнёшь экономить на всём, смотреть футбол, болеть, стареть и… навсегда останешься простым британцем? Осознав это, он резко опустился на край кровати, вцепившись пальцами в голову. Волосы, которые он всегда так тщательно укладывал, теперь свисали спутанными прядями, закрывая лицо, и он не находил сил их убрать. — Нет… Нет. Не хочу… Ни за что на свете не хочу! Со стороны проходящим мимо жнецам могло показаться, что за стеной, в квартире Грелля, завывает раненый зверь. В принципе, в каком-то смысле так оно и было. Потому что буквально за несколько минут случился крах всего его мира. Изгнание — слово, которое он знал, но никогда не воспринимал всерьёз, — обрушилось на него с неведомой силой. И хуже того: был оглашён приговор к жизни в той самой реальности, которую он всегда презирал, над которой смеялся и которую использовал как декорацию для своих представлений, но в которую никогда, ни за что не хотел вступать по-настоящему. Его, Алого Жнеца, воплощение гедонизма и страха, ссылают в мир тех, кого он привык считать муравьями. Но тогда он с радостью избрал бы искупление в яростной схватке, в очищающем пламени или даже в сладком безумии. Он смирился бы с карой, что дышит страстью и пышет жаром. Он принял бы боль, если бы она была красивой. Но… жить среди людей? Стать одним из этих безликих существ, что копошатся внизу? Влачить дни в их унылой, пресной реальности, где нет места ни эксцессу, ни красоте? Где женщины носят не корсеты, а спортивные штаны, где мужчины обсуждают не философию, а стоимость стейка в забегаловке, где единственная драма — опоздать на автобус? Нет, это не искупление. Это — пытка, изощрённая до жестокости. И всё это ради чего? Ради какого-то чёртова перевоспитания? Потому что он так и не вписался в устройство вселенной, где каждый знает своё место и не смеет из него высовываться? Или потому что для них так важна какая-то жалкая душонка, которую никто бы не заметил, исчезни она в том переулке? Та, чьё имя уже через неделю позабудет даже собственная тень? Бюрократы, ироды! Неужели они не понимают, что два века подряд томиться в клетке из правил, регламентов, отчётов и приказов просто невозможно?! И, между прочим, он, Грелль Сатклифф, был идеальным винтиком в системе, пусть и требовал к себе чуть больше внимания, чем другие. Да на него, вообще-то, всем Департаментом молиться нужно! Он выходил на смены, когда другие не могли, он брал самые сложные души, когда новички пасовали, он делал свою работу красиво, а они просто штамповали смерти, как заводской конвейер. Он терпел эти бесконечные собрания, где обсуждали то, что можно было решить за пять минут, он вовремя сдавал отчёты, хотя ненавидел их больше всего на свете, он был образцовым сотрудником, если не считать той самой мелочи, что он просто хотел быть собой. И что же, получается, за такую внушительную выслугу лет, за два века безупречной службы (ну, почти безупречной, если учесть инцидент с делом Джека-Потрошителя), ему нельзя было сделать небольшую поблажку? Одну-единственную поблажку? Вне себя от замешательства, Грелль затрясся, глядя на свои руки, всё ещё сжимавшие гребень. Жнец искренне не понимал этого, как не понимал и всей политики системы, что перемалывала таких, как он, превращая в серую, однородную массу, где нет места ни яркости, ни страсти. Ему очень давно недоставало острых ощущений, когда сердце замирает, а потом бьётся где-то в горле. Недоставало чужого внимания, что питало его денно и нощно. Ему хотелось, чтобы его вновь увидели. Нет, не свои — те и так видели, но, увы, притерпелись, перестали замечать, как перестают замечать старую мебель или вид из окна. Он желал, чтобы его заметили смертные. Те, кому не следовало. Хотел, чтобы они оборачивались, чтобы запоминали его лицо, его ярко-алые волосы, чтобы помнили о нём до конца своих коротких, ничтожных жизней. А этого желания у жнеца за два века ограничений набралось столько, что однажды вечером он уже не смог с ним совладать.

***

Несколькими часами ранее

Та смертная девчонка в переулке, пожалуй, была самым идеальным кандидатом для жертвы: одинокая, уязвимая, погружённая в свои мысли, она являла собой воплощение той пресной, неинтересной человечности, что так душила Грелля. И чем, спрашивается, не подарок судьбы — продемонстрировать над ней свою власть, утолить ту жажду, что копилась годами, и одновременно с этим вновь оказаться в центре внимания? Вот о чём подумал жнец, когда смотрел на девушку с карниза крыши, а затем плавно спрыгнул на брусчатку, в самую гущу тумана. Как успел заметить Грелль, поначалу следуя за ней под куполом энергетического барьера, облик смертной на первый взгляд не содержал в себе ничего выдающегося. На ней было обычное тёмное пальто, какие носят тысячи, скромные ботинки со стоптанными каблуками, сумка через плечо, да полевые цветы в руках, до смешного наивные и трогательные. Со спины жнец также различил каштановые, густые волосы, слегка вьющиеся, с лёгкой рыжинкой на выгоревших прядях. Силуэт её был строен, но без болезненной худобы, а скорее отличался заметными округлостями и плавным изгибом спины. В общем, всё выглядело до тошноты обыденно и незаметно, а это означало, что совсем скоро Грелль мог полакомиться этой безликой падалью. И вот, когда он сделал ещё несколько шагов вперёд, постепенно ослабляя силу барьера, сантиметр за сантиметром, позволяя своему присутствию просачиваться в её мир, девушка на глубинном уровне ощутила это. Её спина напряглась, плечи чуть поднялись, и Грелль, наблюдая эту перемену, почувствовал, как внутри разливается давно забытое предвкушение. Он не испытывал жалости к этой малышке нисколько. Даже больше: он не испытывал вообще ничего, кроме опьяняющего чувства, что он, Грелль Сатклифф, был здесь единственным, кто вершит судьбы, и этот миг лежал перед ним как на ладони. Когда он видел её испуганный взгляд, он уже посчитал себя победителем. Когда начал заигрывать с её страхом быть убитой, это тоже доставило ему искреннее, ничем не омрачённое удовольствие. Он чувствовал себя художником, который пишет свой лучший шедевр, используя её страх как краску. Но когда Грелль кончиками пальцев приподнял подбородок девушки, вынуждая встретиться с ним взглядом, то буквально ощутил себя Богом в её маленькой вселенной. Только он существовал в этот миг для неё. Только он. О, как ему нравилось мучить её, касаться пальцами кожи, чувствовать, как девушка дрожит и при каждом глубоком, судорожном вдохе касается своей грудью его торса. Как приятно было тянуть её за волосы, наматывая каштановые пряди на кулак, видеть, как она запрокидывает голову, подставляя шею, и немедленно слабеет. Каждое её движение казалось подтверждением, что игра идёт по его правилам. Но… всё изменилось в один миг, когда Грелль ощутил, как девушка, обвив рукой его шею и притянув к себе, прошептала, что готова ему отдаться прямо сейчас, лишь бы он не убивал её. Её голос дрожал, слова срывались, путались, но в этом испуганном шёпоте было что-то такое, от чего его рука, тянувшая её за волосы, на мгновение замерла. Жнец внутренне усмехнулся, подумав, как быстро ломаются эти смертные, как легко отказываются от себя, лишь бы сохранить эту жалкую, ничего не стоящую жизнь. И всё же это не отменяло другого, куда более удивительного обстоятельства… что теперь ему это нравилось совсем иначе. Не так, как он сам себе представлял, когда спрыгивал с карниза в этот переулок. В игре появилась переменная, которую он не просчитал, но именно она начала незаметно управлять им. Потому, не медля ни секунды, начал вжиматься бёдрами в её бёдра, чувствуя, как её тело подаётся назад, к стене, как её пальцы судорожно сжимают его плечи, как она замирает, принимая его напор. И то ли это был всего лишь прилив восторга от самого себя, то ли от того, как легко она уступила, то ли давало о себе знать долгое воздержание, которое он даже не осознавал, пока не почувствовал её так близко. Но, растворившись в этом мгновении целиком, Грелль ощутил то, чего из-за девчонки случиться никак не должно было… он ощутил эрекцию. Да такую, что собственное дыхание на мгновение сорвалось, превратившись в хриплый, прерывистый выдох, а член, твёрдый и горячий, упёрся сквозь ткань штанов между ног девушки. Грелль почувствовал, как внутри всё сжалось, как кровь прилила к лицу, как мир сузился до точки соприкосновения их тел. Возбуждение не входило в его планы, он не рассчитывал на то, что собственная игра заведёт его так далеко, но остановить себя уже не мог. Его попросту накрыло безумием, лишив остатков рассудка. И это было его самой главной ошибкой, о которой он пока не догадывался. В то время как он проводил языком по её шее, наслаждаясь каждым ответным подрагиванием, а пальцы уже проскальзывали под кофту, достигая груди, случилось непоправимое. Девушка оттолкнула Грелля, причём достаточно сильно, чтобы он, не ожидавший подобного сопротивления, едва не оступился, на мгновение превратившись из хищника в неуклюжего, растерянного шута. А затем, шокированный, со сбившимся дыханием и всё ещё пульсирующим от возбуждения телом, он увидел перед глазами перцовый баллончик, и сразу стало предельно ясно: смертная переиграла его. И что хуже всего — не толчком, а моментом, выждав, просчитав, дождавшись его слабости. Осознавая это, жнец почувствовал, что настолько злым и пристыженным себя не ощущал уже очень давно. И ему, как воздуха, захотелось расквитаться с той, что посмела поколебать его собственную уверенность в непобедимости, хотелось мгновенно стереть её с лица земли, заставить пожалеть о том, что она вообще осмелилась не просто сопротивляться, но и перехитрить. Он уже видел, как поднимает бензопилу, как зубья впиваются в её тело, как кровь брызжет на стены, как она кричит, умоляет, проклинает себя за свою дерзость. Однако это намерение в самый последний миг оборвал не кто иной, как Уильям. А сам Грелль, подхваченный невидимой силой, с чувством полного позора влетел в соседнюю стену, заработав ушиб головы. Впрочем, этот удар был ничем по сравнению с уничтожающим осознанием — он только что проиграл девчонке с полевыми цветами.

***

Настоящее время

— Если ты думаешь, что я просто позволю себя убить, то ты ошибаешься. Я слишком сильно люблю эту жизнь, чтобы подарить её психопату. Даже если у него бензопила. Даже если он считает себя жнецом. Мне плевать. Вспомнив её слова, пропитанные ядом, Грелль оскалился, откинулся назад, позволяя телу рухнуть на кровать. Алые пряди, послушные силе гравитации, стекли по плечам, расползаясь змеиными изгибами, сплетаясь в причудливые узоры на прохладной ткани. Руки сами собой раскинулись в стороны, пальцы вцепились в края пододеяльника, сминая идеально выглаженную поверхность, а ноги так и остались свисать с края кровати. Глядя в потолок и глубоко дыша, вздымая грудную клетку, Грелль всё никак не смог смириться с тем, что несколько часов назад его развела смертная как последнего глупца, воспользовавшись его ахиллесовой пятой — жаждой внимания. Но это ещё полбеды. Гораздо непривычнее было осознавать иную вещь, которую он ощутил на себе и которая не должна была случиться с ним примерно никогда. — Когда ты только что порывался заняться сексом со смертной, её ничтожная природа тебя нисколько не смутила. Даже напротив, кажется, только подогрела интерес. Или я неверно истолковал твоё рвение? — Нет, чёрт возьми! — прорычал Грелль в тишину, ощущая, что с его достоинством обошлись как с сорной травой, — вырвав с корнем и швырнув в грязь. — Можно подумать, у меня и прежде не случалась эрекция в самый неподходящий момент… А эта букашка… да она просто оказалась на редкость везучей. Всего-то. Только вот объяснить, почему его возбуждение оказалось столь сильным, Грелль не мог, отчего бесился лишь сильнее, и эта злость, направленная непонятно на кого, заставляла кипеть кровь. Он резко перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, и одеяло сбилось под ним нелепым, скомканным комом. Нет… возбуждение случилось точно не из-за этой простушки. Он видал дам и куда более сексуальных, искушённых, достойных его внимания, а ей до них было как до Луны пешком без автостопа, хотя стоило признать: в момент обмана её невинность выглядела убедительно. Но… имеет ли сейчас размышление об этом хоть какую-то ценность? Приподнявшись на локтях, Грелль резким, полным раздражения движением отбросил волосы с лица и погрузился в размышления над этим вопросом. Пожалуй, едва ли, особенно если вспомнить, что уже совсем скоро он со всеми своими собранными пожитками отправится напрямую в мир людей. И всему этому суждено свершиться по воле Уильяма, которого Грелль сейчас ненавидел так же сильно, как и ту самую смертную. Увы, но жнец пока не смог определить, кого из них он желал бы ненавидеть сильнее.