Клятва Богине

Я не помню, почему оказался в том парке. Наверное, просто гулял, как обычно. В тот день всё было обычным: серое небо, запах прелых листьев, лениво прогуливающиеся старики и играющие в войнушку мальчишки. Я тогда ещё не знал, что за несколько минут моя жизнь изменится навсегда. Я увидел её. Она сидела на старой деревянной скамье, сложив руки на коленях. Длинные белоснежные волосы спускались лёгкими волнами, чуть колыхаясь от ветра. Глаза… Сапфиры. Не небесные, не ледяные — нет, они сияли глубоким, чарующим синим цветом, таким, что мне захотелось утонуть в них. Я остановился, ошеломлённый. Она заметила меня. Медленно повернула голову и посмотрела прямо в глаза. В тот момент я почувствовал себя песчинкой перед божеством. Я не мог отвести взгляд, не мог вдохнуть, не мог даже думать. Я не помню, как заставил себя подойти. Не помню, как начал говорить. Знаю лишь одно — она улыбнулась. Тёпло, мягко, без тени насмешки. — Как тебя зовут? — спросила она. — Иоанн, — ответил я, глотая комок в горле. — Меня зовут Лидия, — представилась она, и её голос прозвучал словно музыка. Я не заметил тогда лёгкого акцента. Он был не важен. Важно было лишь то, что в этот момент передо мной сидело нечто высшее. Моя богиня. *** Время летело быстро. Я находил тысячи причин, чтобы снова и снова встречаться с Лидией. Я впитывал каждое её слово, ловил каждое движение, наслаждался даже минутами молчания, когда мы просто сидели рядом. Она рассказывала мне о Германии — её голос становился чуть мечтательным, когда она говорила о домах, улицах, людях. Я слушал, зачарованный. Я не спрашивал её, зачем она здесь, в СССР. Она упомянула что-то о делегации, о переговорах, но для меня это не имело значения. Важно было только одно — она здесь, и я могу видеть её. Однажды я попросил её научить меня немецкому. Она удивлённо приподняла брови. — Зачем? Я не знал, что ответить. Разве могла богиня понять смертного, который готов был молиться на неё? Я пожал плечами. — Просто хочу. Она усмехнулась, но согласилась. И я учил. Учил с упорством одержимого. Каждую ночь повторял новые слова, проговаривая их шёпотом перед сном. Мне не важно было, насколько сложен язык — если бы она говорила на древнегреческом, я бы выучил и его. Лишь бы слушать её. Лишь бы видеть её. Лишь бы быть рядом. *** Она исчезла. Я стучал в дверь её дома, но никто не открывал. Я ждал у входа часами, но она не пришла. Её не было. Я бродил по улицам, пытаясь поймать хоть один её след. Знакомые лица, которые ещё вчера улыбались мне, теперь отводили взгляд. Люди говорили шёпотом, слышались какие-то обрывки фраз. А потом я увидел её. На главной площади, растерзанную, избитую, изуродованную. Мне не хотелось верить. Я заставил себя смотреть, но не мог принять. Это был сон, кошмар, что-то нереальное. Но её мёртвые, открытые сапфировые глаза смотрели в пустоту. И тогда я понял. Я знал, что её люди не планировали ничего против СССР. Знал, что Лидия не была врагом. Она рассказывала мне, как всё было. Как переговоры заходили в тупик. Как кто-то из советской стороны снова и снова срывал подписание договора. Я знал. Но молчал. И тогда, глядя на её осквернённое тело, я поклялся. Я отомщу. Они посмели забрать у меня мою богиню. Я заставлю их заплатить. *** Я научился терпеть. Гнев внутри меня не исчез — нет, он стал холодным, выверенным, острым, как нож. Он больше не пылал пламенем, но стал льдом, пронизывающим до костей. Я знал, что не могу броситься на врагов, не могу кричать о правде. Всех, кто знал Лидию, кто контактировал с делегацией, уже не было. Их расстреляли, забрали, заставили исчезнуть. Я был одним из немногих, кто выжил. Почему? Потому что я был пионером, потому что был слишком молод, потому что никто не воспринял бы меня всерьёз. Просто мальчишка, которому посчастливилось не попасть под зачистку. Я понял это в тот же день, когда стоял в толпе, глядя на её тело. Мне нужно было играть роль. Я не дал себе права даже дрогнуть, даже позволить слезе скатиться по щеке. Я смотрел на неё с тем же выражением, что и остальные. Безразличие. Принуждённая ненависть. Верность партии. Я не дрогнул, когда объявили, что немецкие заговорщики были уничтожены. Я не склонил головы, когда тело унесли. Я не сорвался, не закричал, не бросился в бессмысленную схватку с системой, которая задушила мою богиню. Я просто смотрел. Я учился. И запоминал. *** Я взрослел. Меня больше не считали просто юнцом. Я вступил в комсомол, затем — в партию. Я читал нужные книги, говорил нужные слова, ходил с нужными людьми. Я стал частью системы. Той самой системы, которая уничтожила её. И никто не догадывался, что за всем этим скрывался холодный, выверенный расчёт. Меня звали на собрания. Мне доверяли. Меня ставили в пример. Они были уверены, что я их человек. Как же они ошибались. Я запоминал имена. Запоминал лица. Запоминал голоса тех, кто тогда принимал решения. Я узнал, кто дал приказ. Я узнал, кто исполнял. Я узнал всех. И одного за другим я начал их устранять. *** Мои руки были чисты. Ни одного убийства, совершённого мной. Но каждый из них исчезал. Кого-то арестовывали за шпионаж. Кого-то застреливали за предательство. Кто-то просто бесследно пропадал. Я не действовал сам. Я нашёл тех, кто мог сделать это за меня. Подкинутые улики, искусно подстроенные доносы, грамотно созданные интриги. Они гнили изнутри, разрушали друг друга. И ни разу даже не подумали, что за всем этим стоит я. *** Прошли годы. Я стал тем, кому доверяли. Тем, кто вершил судьбы. Тем, чьё слово значило больше, чем жизнь или смерть. И однажды, стоя перед зеркалом, я увидел, как в отражении на мгновение мелькнули сапфировые глаза. Мне показалось, что она улыбается. И я улыбнулся в ответ. — Это для тебя, Лидия, — прошептал я. Я исполнил свою клятву. Но внутри меня по-прежнему зияла пустота. Потому что богиня не вернётся. Потому что ничего не изменит того, что я потерял. Но, по крайней мере, теперь я знал: каждый, кто был причастен к её смерти, заплатил сполна. Это была моя последняя молитва.