Norden und Süden

Изуку не успел ещё отойти от появления свекрови, как на порог завалился улыбающийся Катсуки. При виде матери по кошачьи довольная улыбка сползла с его лица так же быстро, как подтаявший снег соскальзывает с покатых крыш северных изб по весне. Он в тяжёлом молчании стащил с себя одежду, набрасывая её на крючок вместе с сумкой, и прошёл внутрь, спотыкаясь о брошенную шубу матери. — Забыла ты тут что, карга? – глядя на родительницу исподлобья, спросил он, поднимая с пола одежду Митсуки и также вешая ту на крючок. В любое другое время Мидория обязательно похвалил бы мужа за такое образцовое поведение, но теперь ему было не до этого – он торопливо накрывал на стол для своих новоприобретённых родственников, от волнения немного путаясь в своих действиях. — Пришла проведать любимого выродка, конечно, – вторя грубой манере сына, ответила женщина. Она улыбнулась насупившемуся альфе, с силой потрепав того за щеку. Младший Бакуго на это вскинулся, зарычав. — Свои пакли убери от меня, ведьма! Нормально и без твоего надзора живу я. – вскинул подбородок Катсуки, и, демонстративно женщину игнорируя, сел на своё излюбленное место во главе стола, хотя по старшинству мог бы и уступить этот стул матери. Изуку, не прекращая возню с тарелками, мялся в неуверенности, стоит ему влезать в перепалку мужа и свекрови, или нет. С одной стороны, стоять и просто смотреть на то, как неуважительно обходился Катсуки с собственной матерью, было выше его сил. С другой, по всем северным правилам, ему лезть в разговор меж двумя альфами не престало, даже если они часть его семьи. С третьей же, они сейчас не на людях, а Бакуго сам говорил, что дома власть Мидории многократно возрастает, и он может наводить в этих стенах свои "южные" порядки. Решив выйти на компромисс между всеми этими мыслями, омега миролюбиво указал свекрови на стол. — Пожалуйста, садитесь. Давайте просто спокойно поговорим, хорошо? Его предложение было встречено дружелюбно зубастой улыбкой старшей альфы и злобным хмыканьем младшего, но за стол всё-таки уселись. Митсуки переключила своё внимание на кроткого в её понимании зятя и засыпала его вопросами иногда слишком личного характера, не забывая поглощать при этом наваристый суп. Она расспрашивала его о быте, о родном доме, о том, как к нему относятся местные, и каково ему в целом здесь живётся. Альфа, оказалось, сама только вернулась домой из южной столицы, куда отправилась сразу после свадьбы в сопровождении Инко, и теперь ещё более чётко понимала, как было нелегко её зятю обжиться на чужой земле. Мидория отвечал подробно, с большим уважением относясь к альфе, как к матери его мужа, бывшей главе севера, да и просто более мудрой и опытной женщине, с таким участием обо всём расспрашивавшей. Катсуки прожигал её убийственным взглядом, утяжелившийся хвойный запах в полной мере показывал его недовольство, хотя и не мог полностью устранить тонкий, но сильный аромат дикой вишни, исходивший от другой альфы. В конце концов он устал просто смотреть на бестактный допрос своей омеги, устроенный сверх меры любопытствовавшей матерью. — Слышь, прекращай пытать его. Посмотрела, как живём, всё узнала, даже цвет его портков. А теперь проваливай. Сказал, без тебя управляюсь. – взгляд его алых глаз был встречен абсолютно таким же, спрятавшимся за более густыми, светлыми ресницами женщины. — Зна́мо, как ты справляешься. Так хорошо, что стоило мне только в Харт вернуться, как ко мне сразу в ноги упали, да попросили за всем последить, пока мой сыночка со своей омегой кувыркается. – Бакуго сузила глаза, вальяжно покачиваясь на стуле, крупная серьга в её левом ухе качнулась в такт. Изуку густо покраснел, хотя упрёк был скорее в сторону мужа, чем в его собственную. Омега отмечал в её поведении и внешности всё больше и больше схожестей с Катсуки, сразу было видно, что они одной крови. Высокая, мускулистая, полногрудая женщина в расшитой традиционным северным узором тёплой рубахе и шерстяной юбке – она была точно женская копия младшего альфы, лишь волосы её, такие же растрёпанные и жёсткие на вид, были на порядок длиннее и слегка касались широких плеч. Эта причёска кольнула жалостливое сердце Изуку. Замужние северянки заплетали свои волосы в тугие косы, нередко вплетая в них разноцветные ленты. Для северной омеги длинная, толстая коса – главная гордость. Рвано остриженное каре бывшей правительницы севера же было горьким напоминанием о смерти её супруга. Как вдове ей пришлось отрезать свою красу и нести этот своеобразный траур всю оставшуюся жизнь. — Не лезь не в своё дело, мать! Помогла, спасибо. А теперь проваливай. – прорычал Катсуки, схватившись за столешницу руками. Большая вена на его крепкой шее вздулась, желваки ходили ходуном. Мидория не на шутку испугался. Судя по характеру мужа, он мог предположить, что тот не очень-то ладил с кем бы то ни было, но чтобы так ругаться с матерью на чём свет стоит, когда та лишь помогла, позаботившись о делах племени вместо него; это совсем не укладывалось в голове южанина. Катсуки выглядел едва ли не взбешённым. Женщину, казалось, это ничуть не трогало, равно как и его бесконечные оскорбления. Она лишь платила ему той же монетой, бесконечно огрызаясь и разбрасываясь колкими фразочками. Изуку не мог больше молчать. Собрав все пустые тарелки в кучу, он громко стукнул их деревянными донышками о стол, перерывая ругань альф. — Пожалуйста, прекратите оба! – омега состроил самое строгое выражение лица, на которое был способен. А потом, вспомнив, что если уж муж ему эту вольность простит, ввиду их соглашения, то на свекровь кричать он не имел никакого права, парень, стушевавшись, продолжил. – Правда, не нужно ссориться. Давайте мирно всё обсудим. Катсуки скрестил руки на груди и затих, стиснув зубы. Митсуки на то, как послушно повёл себя её нерадивый сын, хохотнула, выбираясь из-за стола. Огонь свечи, освещавший троих дрогнул, потревоженный движениями её сильного, не по годам красивого тела. Если бы Изуку встретил её однажды на улице, ни за что не подумал бы, что та вдова, да ещё и имеет взрослого сына. — Смотри-ка, какой молодец ты, Каччан. Прямо как шёлковый у омеги под боком стал, – протянула женщина, набрасывая на плечи свою длинную шубу с лисьим воротником. Не дожидаясь рычаний протестующего отпрыска, она обратилась к зятю, смотря на него до ужаса ласково. Её тёплый взгляд напомнил Мидории мать, и ему захотелось плакать. – Не о чем тут говорить боле, Изуку. Всё узнала, что хотела. Ты умница. Бывай. Мидория зарделся от похвалы свекрови, и даже не успел как следует попрощаться с ней, как та уже выскользнула за дверь, лёгкой походкой взрослого хищника ступая за порог. Южанин неловко протянул руки, тщетно пытаясь схватить её ровный стан, невысказанные слова осели на языке. — Вот же ведьма... – пробубнил Катсуки. Появление матери испортило ему всю малину. Бакуго собирался по возвращению домой обсудить с Изуку утренний поцелуй и настойчиво попросить о продолжении банкета. Но теперь момент был упущен. Омега, погрузившись в свои мысли, намывал в тёплой воде тарелки, уже привычно бубня что-то, да и у самого Катсуки от хорошего настроения не осталось и следа. Какой шанс на соитие был потерян по вине Митсуки! Когда ещё такое представится в следующий раз, можно было только гадать. Альфа недовольно покачивался на стуле, издавая непрерывный низкий рык и сам того не замечая. Неожиданно у него над ухом рассмеялся тихим колокольчиком южанин, Бакуго поднял на него глаза. — Вы с Митсуки так похожи, – как-то грустно улыбаясь сказал Изуку, отставив кадушку с грязной водой на низкую лавку в углу, чтобы вылить её содержимое за порог потом. Катсуки на эти слова только фыркнул. — Да чёрта с два буду таким же я, как эта старуха. – он озлобленно поднялся, подхватил тихо ойкнувшего омегу на руки и прошёл к тахте. Оставив в непонятках мявшегося южанина на её мягком меху, альфа быстро развёл огонь в камине. Самому ему от кипевшей в жилах крови было скорее жарко, но холодные руки супруга, мгновение назад инстинктивно обхватившего его плечи, ему не понравились. — Ну что ты, Каччан. Нельзя же так с матерью... – нахмурился Мидория, наблюдая как ловко муж управлялся с огнём. Тот, закончив своё дело, развалился на тахте рядом с ним, устало потирая глаза. Звук тихо потрескивавших дров заполнил помещение. — Нельзя было допустить смерть отца. Остальное не так важно, – глухо послышался голос мужа и почудился омеге каким-то загробным и болезненно грустным. Изуку подобрался к Катсуки поближе, с удивлением отмечая, что ему не почудилось: лицо альфы было искажено бесконечной печалью непрожитой боли. На ум парню пришло запоздалое осознание того, что Бакуго держал на свою мать обиду – женщина не смогла предотвратить смерть единственной омеги в их небольшой семье. Очевидно, эта утрата родителя до сих пор северянина тяготила. Сердце Мидории болезненно сжалось. Как будто бы вспомнив что-то ещё, Катсуки открыл глаза и продолжил, – Погоди, как назвал меня ты?.. — Каччан. Так матушка твоя сказала… Извини! Если ты против, я не буду так говорить, – смутившись, замахал руками омега, решив, что возможно такое обращение было чем-то слишком личным для их, по большей части, формального брака. Но альфа, оказалось, был не против. — Говори. Мне нравится неправильное произношение твоё. – властно позволил Катсуки, по его грустному лицу пробежала тень улыбки. Изуку, которому показалось, что он довольно хорошо всё произнёс, с неудовольствием нахмурил брови. Будучи послушным, жадным до знаний учеником, он погнался за новой целью с тем же рвением, с каким кроха волчонок преследует яркую бабочку. Более грубые, слегка изменённые на Северный манер звуки родного языка неподатливо ложились на язык. Омега повторял ласковое обращение снова и снова, пока строптивые шипящие не покорились его упорству. — Каччан, Каччан, Каччан, Каччан... Ластившийся к его боку, сытый и почти расслабленный, несмотря на недавнюю неблагоприятную встречу с матерью, Катсуки блаженно улыбался, прикрыв глаза, пока супруг своим мелодичным голосом звал его снова и снова, короткими пальчиками перебирая его светлые волосы. Когда темнота ночи за окном достаточно сгустилась, и парни поднялись в спальню, Бакуго обыденно предложил Изуку секс, особо уже не надеясь на удачу. Тот всё так же настойчиво отказался, и альфе пришлось довольствоваться тем, что супруг согласился спать на его тёплом плече. Мягко приобнимая сонного южанина, Катсуки быстро провалился в сон. *** И вот наконец пришла зима! Самая настоящая, северная, жестокая и беспощадная, мертвенно-красивая в своём ледяном великолепии. Изуку не отлипал от окон, всё разглядывал и разглядывал замысловатые узоры, выведенные озорным Ве́рдем на каждом стекле. Катсуки над ним посмеивался, мол так только щенки делают, равно как и сосульки грызут, и по незнанию языком к холодному на морозе прилипают. Омега отмахивался от его беззлобных поддразниваний, оправдывая своё восхищение тем, что на юге такого никогда не происходит и для него это всё в первый раз. Но, к глубочайшему сожалению, Мидории, узоры на окне и тот скудный пейзаж, который удавалось разглядеть, отогрев тёплыми пальцами небольшое отверстие в плотном полотне узоров, были единственным, на что он мог посмотреть сейчас. Мысль о бесконечных, снежных просторах, красота которых была ему неизвестна, и оттого в двойне привлекательна, заняла весь разум Мидории. Бакуго же был непреклонен: он наотрез отказывался отпустить омегу на улицу без новой, более тёплой одежды. — Обледенеешь до смерти ты, как только за порог выйдешь, неженка. – ругался Катсуки каждый раз, стоило Изуку лишь заикнуться о прогулке. – Никакой улицы тебе, пока шубу не купим. Вопрос, когда же они действительно её купят, оставался открытым. Бакуго был по уши завален делами. Строительство дороги меж столицами, хвала всем Богам, удалось увести на достаточное расстояние к югу, чтобы можно было продолжать работу и сейчас. Северяне ликовали, уже предвкушая, как легка будет эта зима по сравнению с любой другой, когда по широкой, каменной мостовой потекут в Харт повозки с продовольствием из тёплого Вайха. Однако же, от этой «радости» у Катсуки хлопот только прибавилось. Очень многое требовалось уладить, прежде чем желанный провиант окажется на столах больших северных семей. Альфа работал без продыху, не оставаясь дома даже в праздные дни. Так что проблема с отсутствием у южанина тёплой шубы откладывалась в долгий ящик. Он вполне мог прожить недельку-другую без походов к травнице, пока Бакуго решал дела первостепенной важности. Мидория был этим недоволен, но не спорил, понимая, какая ответственность лежала на плечах мужа. Омега как мог поддерживал его, заботился, помогал мудрым замечанием, когда Катсуки, давно смекнувший, что южный его супруг далеко не глуп, приходил к нему за советом. Изредка, поддавшись чувству странного, всепоглощающего трепета, Изуку оставлял на щеках спящего Бакуго лёгкие поцелуи, видя каким уставшим он приходит домой за полночь, и уходит таким же не отдохнувшим ещё до рассвета, что с приходом зимы наступал всё позже и позже. Кроме этих мимолётных порывов нежности, смешанной с жалостью, никаких существенных изменений в их тихой, по-северному размеренной жизни не произошло. *** Но наконец, нeсколько суматошных дней, под завязку заполненных самыми разными хлопотами, закончились. Катсуки сам удивился, когда осознал, что список чрезвычайно важных дел, казавшийся ему бесконечным, так резко оборвался. Всё, что требовало его внимания, было решено, обговорено и сделано. Оставались лишь мелкие поручения, которые можно было без зазрения совести переложить на верных своих соплеменников. Приберегая эту радостную для Изуку весть на потом, Бакуго решил в конце дня зайти в лавку Мономы (будь он не ладен) и глянуть, есть ли в его лавчонке что-то достойное самой важной омеги Харта. Если бы Нейто рискнул хотя бы заткнуться о том, что произошло здесь в прошлый его визит, Катсуки, недолго думая, прописал бы ему для профилактики хороший, оздоровительный удар. Кулаки, честно говоря, от отсутствия физической работы и обилия бумажной, чесались нещадно. Но бета не вспоминал былого, проявляя верх учтивости. Он любезно провёл правителю небольшую экскурсию по новым, совсем недавно изготовленным шубам, обращая особое внимание на то, что в этом году особенную популярность приобрёл красивый узор на воротнике, расшитый разноцветными стеклянными бусинами, завезёнными с юга. Катсуки придирчиво осмотрел каждый предложенный бетой товар и поджал губы. — За кого меня принимаешь ты, Монома? Нормальные шубы покажи, зимние, тёплые, добротные. На кой мне этот твой ширпотреб. Нейто поморщился при таких нелестных словах о своём товаре. Бакуго было не провести, он прекрасно разбирался в одежде и знал, какая шуба спасёт твою жизнь в лютый мороз, а какая лишь обманывает своими пышными полами, обрекая на верную смерть во льдах севера. — Не серчай, правитель. Ныне нет хороших шкур, просто беда! Всё за мясом гнались охотники. Так боялись голода, что об аккуратном умерщвлении зверя не заботились. Так что хороших, непорченых шкур на выделку днём с огнём не сыщешь. Всё, что есть, тебе показал, слово даю. – оправдывался Нейто, размахивая изящными руками. Катсуки в последний раз окинул недовольным взглядом лежащие на прилавке безделушки и вышел, не говоря хозяину ни слова на прощание. Тому оставалось лишь надеяться, что правителя не охватит резкое чувство несправедливости за то, что продавец так хитро дурит не знающих северян, и он не придёт по его душу. Бакуго же пришла на ум одна приятная идея, сочетающая в себе всё и сразу. Он пришёл домой и с порога заявил Изуку, пришивавшему к его праздной, белой рубахе свою красивую вышивку, что завтра он пойдёт на медведя. *** Изуку причитал долго, и даже для его тревожной натуры это было слишком. Однако особого эффекта его увещевания не возымели, если Бакуго что-то решил, переубедить его было невозможно. — А если ты погибнешь там во льдах! Кто будет править?.. – у Мидории закончились все самые весомые аргументы, и теперь он максимально давил на жалость, пытаясь показать северянину, что без него здесь никто не справится, и сам омега в особенности. Тот, тщательно заправляя тёплые штаны в валенки, лишь отмахнулся. — Ты, конечно. Глупые вопросы у тебя, Деку. – альфа усмехнулся, выпрямляясь и закидывая за спину колчан стрел. Длинное копье с замысловатой формой лезвия, которое Катсуки выудил из пугающего арсенала в сарае, было тщательно наточено и ждало своего часа, прислонившись к дверному косяку. Изуку, нервно теребя в руках подол своей домашней рубахи, оглядел мужа с ног до головы. Бакуго был красив как и всегда, только теперь более тепло одет – чёрная шуба полностью закрывала его сильное тело своими полами, красный широкий пояс служил ей опорой; на нём же надёжно крепилась небольшая кожаная сумка с кубиками вяленого мяса, водой в хитро сделанной, не пропускающей мороз фляге и верёвкой; плечи альфы укрывал огромный красный шарф с бахромой, его плотные ряды полностью скрывали лицо Бакуго, оставляя открытыми лишь глаза; на его ногах были причудливые северные валенки, каких Мидория раньше не видел, а на руках – вязаные рукавицы на три пальца. — Но... Но... Пожалуйста, Каччан, я очень тебя прошу, не ходи! Это же очень опасно, – даже Изуку, южанин, знал, какое рисковое это было дело – идти охотиться на медведя. Подобные смельчаки, или же, по-другому говоря, сумасшедшие, встречались нечасто, обычно за весь год лишь пару раз убивал кто-то из вервольфов этого жуткого зверя. Страх за самонадеянного северянина обуял его душу. Омега уцепился за пояс его шубы и состроил жалостливое личико, на которое Катсуки обязательно купился бы в любое другое время, но явно не сейчас. — Всё уже решено, уймись, – мягко отцепил его от себя Бакуго. Глядя в огромные изумрудные глаза супруга, он улыбнулся, и его улыбка была надёжно спрятана от этих чарующих омутов шарфом. Альфа попытался в последний раз успокоить парня. – Послушай, иду не один я, а с Киришимой. Может быть, и туповат он, но товарищ надёжный. И идём мы не в открытый бой с медведем, а "в подлую". Из берлоги его выкуривать будем то есть. Это не так опасно и не так благородно, как встретить в схватке его. Испугаешься один, или случится что, идёшь к ведьме моей. Через два дома от нас живёт она. Но только в крайнем случае. Усёк? Изуку не внушал доверия ни незнакомый ему лично Киришима, про которого он слышал только редкие рассказы от мужа, ни "менее благородный способ убийства". Всё это было похоже на бред больного, возомнившего себя всесильным и не чувствовавшего под своими ногами горящей земли. Но северянин был непреклонен и у Мидории опускались руки от осознания того, что тот в любом случае пойдёт. — Угу... Парень разочарованно отступил, наблюдая за последними приготовлениями альфы перед крупной охотой. Катсуки, в отличие от него, был полон азарта и оттого весел. Молодая кровь, застоявшаяся от долгого безделья, кипела в его жилах. Удостоверившись, что всё необходимое было при нём, Бакуго отодвинул шарф от лица и протянул супругу руку, чтобы получить свои обыденные нежности на прощание. Изуку подошёл к нему поближе и поднялся на носочки, потираясь своей щекой о щёку альфы. Довольно мурча, Катсуки продержал омегу в объятиях некоторое время и только затем отпустил, широко улыбаясь своей клыкастой улыбкой. — Пожелай мне удачи, Деку. – сказал он напоследок и шагнул за порог. Морозный ветер тут же пробрался в помещение и закружил отросшие волосы Изуку в леденящем танце. Омега плотнее укутался в свою тёплую рубаху, выдыхая в закрытую дверь. — Удачи, Каччан... *** Мидории всегда хотелось назвать себя стрессоустойчивым человеком, но по правде говоря, он таковым не был. Любые тревоги даже самые малые, выбивали его из колеи. В такие моменты он старательно отвлекал своё нервное существо на что-то медитативно-успокаивающее, лишь бы не извести себя самого навязчивыми идеями. Но теперь, запертый в стенах северного дома, один, без возможности поговорить с кем-то или сходить куда-то, он едва ли мог отвлечься. Вернее, поначалу, у омеги неплохо выходило занимать свои руки и разум домашними хлопотами. От безнадёги он переделал все дела, даже те, которые откладывал неделями из-за неприязни: половицы были намыты до скрипа, всё бельё высушено и накрахмалено, крупы в погребе расставлены по алфавиту, мусор вынесен из мастерской, и даже чёрная печь в бане очищена от сажи. И вот дела закончились, а тревога не прошла. Тогда Мидория решил заняться своими записями или рукоделием, но стежки вышивки получались кривыми и будто бы пьяными, а слова застревали на кончике пера и не шли. Время тянулось предательски медленно, Изуку был готов взвыть. Невовремя вспоминались всевозможные опасности, которые сулила эта охота. Даже подлое нападение на медведя в спячке не сильно упрощало дело: проснувшийся от ужасных ударов, он зверел и становился едва ли не ещё более свирепым противником. Даже такой упрямец, как Катсуки, отказался от идеи пойти на него в одиночку, позвав с собой своего друга, хотя сам ужасно ненавидел просить о помощи, о чём Изуку сделал вывод за время совместной жизни. Живое воображение некстати рисовало омеге картины, одну страшнее другой – вот муж бросает копьё в небольшое отверстие с заиндевевшими краями, протаявшее от дыхания зверя, вот огромный чёрно-бурый хищник с белой полосой на груди ужасающим рыком сотрясает деревья, вот он гоняет двух беспомощных вервольфов по заснеженной поляне, вот он своей гигантской когтистой лапой разрывает одежду Бакуго, оставляя на его боку смертельные раны… Парень затряс головой, снова и снова повторяя недавние слова альфы. Катсуки предупредил его о том, что может задержаться в лесу более чем на сутки, но, когда к концу подошли уже вторые, едва ли спавший и евший всё это время Мидория не мог боле сидеть на месте. Он посчитал такую задержку достаточно веской причиной, чтобы отправиться к свекрови за помощью. Надев на себя несколько слоев одежды, на которые кое-как залезла не рассчитанная на это куртка, Изуку выбежал из дома. Густые зимние сумерки проглотили его маленькую, тревожную фигурку. Омега никогда в жизни не видел таких чёрных ночей. Похожее на бездонную пропасть небо было затянуто тучами, настолько же тёмными, что их рваные контуры были едва различимы. За этой пеленой лишь изредка, несмело поблёскивали звёзды, лунный диск был не виден вовсе. Лишь снег неожиданно ярко белел под меховыми сапогами Изуку. Он скрипел пугающе тревожной песней, пока Мидория сломя голову бежал к дому невдалеке. Никогда ещё бег не давался ему так тяжело, парень с трудом переставлял ступни то ли из-за неудобной одежды, то ли из-за сковавшего конечности холода. Но южанин мало обращал на это внимание, в его голове бешеным сердечным ритмом билась мысль: "Только бы успеть, только бы успеть". Наконец под ноги ему бросилось крыльцо старого дома, Изуку забарабанил в дверь закоченевшими пальцами. Та отворилась после недолгой паузы, и крайне удивлённая Митсуки втянула дрожащего зятя в тепло. *** Дом детства Катсуки был более просторным, чем тот, в котором они с Мидорией жили теперь, однако очень запущенным. Митсуки жила здесь одна, и заниматься уборкой не желала, или же не считала нужным. Так что теперь просторные, некогда светлые комнаты погрязли в пыли и паутине. В невиданных для севера три этажа, дом возвышался над остальными избами потускневшим символом былого величия. Род Бакуго, также как и Мидория, когда-то давно был большим и включал в себя огромное множество семей. В течение многовековой вражды, не переходившей в открытую войну, но часто вспыхивавшей на спорных территориях кровавыми стычками, этот могущественный род утратил почти всех своих детей, живы остались лишь сами Бакуго. И хотя их кровь была так же горяча, этими малыми силами сложно было составить реальную угрозу второй стороне. Благо, южане также были истощены этой враждой и согласились на перемирие. Обсуждалось оно не одну зиму, чтобы затем наконец увенчаться свадьбой наследников бывших когда-то великими родов. Изуку невольно вспомнил эту часть истории их родины, разглядывая потемневшие картины, которых на стенах старого дома было удивительно много. Он сидел возле камина, укутанный в три огромных одеяла и потягивал успокаивающий на́лар. Митсуки сидела на полу рядом с ним, заботливо поправляя его растрепанные кудри. Слушать те несвязные речи, которые дрожащим голосом ей с порога начал говорить зять, едва попадая зубом на зуб, она не стала. Сказала, чтобы омега не открывал свой рот, пока не успокоится, и насильно усадила греться. Теперь Мидория стал невольным созерцателем больших картин в позолоченных рамках. С их выцветших полотен на него смотрели самые разные люди в северных одеждах, многие из них были отдалённо или очень даже близко похожи на альф семьи Бакуго. Все запечатлённые на картинах вервольфы строили самые что ни на есть величественные мины, что иногда выглядело даже комично, но в большинстве случаев действительно устрашало. Изуку так и видел этих некогда живых людей умелыми, сильными и беспощадными воинами, что отправили в иной мир бесчисленное множество южных братьев своих. Однако была одна картина, что резко от всех остальных отличалась. На ней была изображена молодая семья – счастливая, взмокшая мать лежала в родовой постели. Её лицо было усталым, но полным любви. Художнику удалось изобразить доброту её алых глаз в простых, смазанных штрихах. На её плечах покоилась растрёпанная коса, перевязанная красной лентой. Рядом с ней, рыдая, примостился отец. Не сдерживая своих счастливых слез, брюнет боязливо тянул руки к маленькому свёртку на груди жены. Из его белых покрывал торчала розовая, сморщенная мордочка новорождённого щенка. Картина появления его непутевого мужа на свет напомнила Изуку о том, что этот упрямец мог вот-вот погибнуть, и Мидории захотелось присоединиться к нарисованному молодому отцу и заплакать. Взяв себя в руки, он сделал глубокий вдох, немного выпутался из кокона одеял и начал говорить уже более разборчиво и уверенно, чем ранее. — Митсуки, я Вас очень сильно прошу, помогите мне! Каччан ушёл на охоту на медведя! Я пытался его отговорить, но он не слушал меня. Он сказал, что может задержаться, но не так же сильно! Уже вторые сутки прошли! Митсуки, пойдёмте его искать! Вдруг он там умирает, – на последнем слове голос предательски подвёл его и дрогнул, Изуку всхлипнул, жалея себя самого, а ещё больше, чем себя, глупого, самонадеянного, своенравного Катсуки, который в этот момент, может быть, погибает где-то во льдах. – Я понимаю, что у вас очень напряжённые отношения, но прошу, это же ваш сын! — Тише, тише, омега. Спокойно. Найдём придурошного этого мы, найдём, – смотря на него нежно-нежно, заверила Изуку Митсуки, мягко оглаживая его плечи. – Только завтра. Сейчас нет прока идти в лес, только погибнем сами. С рассветом пойду за ним, и дома будешь ждать нас ты, лапка моя, хорошо?.. Да и нормальные у нас отношения, не гони пургу. Изуку всхлипнул ещё раз и через силу кивнул. Ему хотелось кинуться искать мужа сейчас же, но в словах взрослой альфы был смысл. Идти и умирать было бы более чем глупо, тогда некому будет спасать Катсуки. Да и с тем, что от самого Мидории в северном лесу будет мало толка, тем более при отсутствии тёплой одежды, он тоже был согласен. Пришлось довериться решению мудрой Бакуго и ждать завтрашнего дня. На этой мысли его слегка успокоившийся разум обратился к последним словам женщины. Изуку в непонятках переспросил. — Да разве это нормально, так ругаться? Каччан будто Вас ненавидит, честное слово, да и Вы тоже… – омега замялся, размышляя о том, правильно ли было говорить свекрови такие нелицеприятные слова. Но альфа, к счастью, была необидчива, хотя её красивое лицо и исказилось горькой улыбкой. — Сыну есть за что меня ненавидеть, не виню его за это я. – в голосе Бакуго было столько тихого принятия, что Изуку стало жаль её до боли в груди. Было видно, что женщина действительно считала себя виноватой в смерти любимого и жила с этой мыслью долгие годы. – Не сберегла его отца, не упасла нашего дорогого Масару... Вот и злится мой милый Каччан. Митсуки грубо утёрла кулаком выступившие на её раскосых глазах скупые слёзы и принялась хлопотать вокруг омеги, снова укутывая его тельце в многочисленные слои одежды. Любые попытки Мидории обсудить болезненную тему смерти Масару альфой игнорировались, словно южанин ничего не говорил вовсе, и парень решил не бередить боле эту незаживающую рану. Свекровь заботливо проводила его до дома и ушла только тогда, когда удостоверилась, что омега не собирается сбегать на поиски самостоятельно вопреки её словам. Видимо привыкла ожидать что-то такое из-за взбалмошного характера своего отпрыска. Но Изуку послушно сидел на тахте в главном зале, подставляя пальцы ног в тёплых носках ласковому огню в камине, потягивая уже вторую кружку на́лара за день. Митсуки любовно припомнила то, как трогательно выглядел этот хрупкий, южный омега в темноте северной, безлунной ночи, как отчаянно он рвался в опасный лес за её грубым, своенравным сыном, какие чувства плескались в его широко раскрытых глазах, выливаясь через край слезами. Поняв что-то, что для самих парней пока было загадкой, женщина лукаво улыбнулась и вышла за дверь. Мидория сидел, глядя в путаные пляски огня как заколдованный. Стоило свекрови уйти, как мысли о её трагически погибшем супруге, тайну смерти которого он не знал, сменились тревогами о собственном муже. Омега успокаивал себя тем, что поиски начнутся совсем скоро, и он теперь может пойти отдохнуть, но спать не хотелось. На́лар в кружке горько напоминал запах Бакуго, хоть и не мог с ним сравниться, и омега всё сидел и сидел, с остывающим напитком в руках. После внезапной пробежки по лютому морозу его слегка колотило, хотя он давно уже был в тепле. Неожиданно громко скрипнула входная дверь, с глухим треском стукнувшись о стену. Изуку вздрогнул и боязливо обернулся. Он был дома совсем один, заплаканный, слабый омега, едва ли не при смерти от волнения, и если бы кто-то с недобрыми намерениями захотел вломиться в дом, то южанин точно не составил бы ему никакой преграды. Тяжёлые шаги вошедшего эхом раздались по помещению и что-то тихо упало на пол. Омега проморгался и разобрал в нежданном госте Катсуки. Едва помня себя от накатившего облегчения, парень, бросив кружку куда-то в сторону, подбежал к нему, облачённые в тёплые носки ступни заскользили по полу, и он едва не упал. Бакуго был похож на оживший сугроб – слипшийся, мокрый снег плотной, неровной корочкой покрывал его шубу, шарф и рукавицы, валенки вообще было не разглядеть из-под толстой наледи. Он отряхнулся, засыпав весь свежевымытый пол обледенелыми кусочками, стянул с шеи шарф и выдохнул горячее облачко пара. Его красные щёки покрывал тонкий слой льда, на ресницах осели снежинки, но выглядел альфа счастливее всех живущих – его широкая улыбка как будто бы осветила тусклое помещение своей безграничной радостью, а в глазах теплело что-то бесконечно приятное. Катсуки указал на что-то на полу, гордо выставив грудь вперёд. — Смотри, Деку! Шкуру сразу принёс тебе. Мясник припирался, мол на ночь глядя заставил его работать я, да только кто его спрашивал, – не прекращая улыбаться, поведал Бакуго, снимая с себя затвердевшую одежду, после недолгих раздумий всё же повесив ту на крючок. Он снова показал на пол, – Ну погляди же ты. Для тебя старал- Изуку, ощущая как горячие слёзы скатываются по щекам куда-то за ворот рубашки, кинулся альфе на шею. Северянин, недоумевая подхватил его лёгкую тушку под бёдра, но не успел сказать и слова, как омега, тихо поскуливая от переизбытка чувств, буквально впилась в его сухие, обкусанные губы поцелуем. Зрачки Катсуки мгновенно расширились, а сердце забилось быстрее, пока дрожащие от недавнего перенапряжения руки с силой прижимали южанина к груди. Мидория дышал рвано, крепко зажмурив глаза, и пухлыми пальцами стискивал пшеничные, мокрые от снега, волосы мужа. Поцелуй был странным, прерывистым. Парень просто-напросто прижимал свои мягкие губы к ледяным устам мужа снова, и снова, и снова. От омеги несло кислым запахом тревоги с тонкой ноткой облегчения. Бакуго усмехнулся на его целомудренные поцелуи, прошёл вглубь комнаты и опустился вместе с ним на тахту, боясь, что уставшие за двое суток без сна конечности подведут его, и парни упадут вместе на пол. Катсуки хотелось, чтобы этот странный, казавшийся от непрошедшего ещё с охоты адреналина нереальным момент не заканчивался. Изуку сам к нему приставал сейчас так, что любой альфа позавидовал бы. Но стоило ему опуститься устало на мягкий ворс тахты, как Мидория спохватился, видимо осознав смену обстановки, и торопливо слез с коленей Бакуго, опускаясь рядом на сиденье. Парень прижался к сильному плечу, от блондина несло потом и тяжёлыми от возбуждения феромонами. Изуку не стал задумываться о том, служила этому причиной азарт охоты или же то бесстыдство, которое он на эмоциях только что провернул. Спрятав покрасневшее от смущения лицо в рубашке альфы, он не двигался с места, продолжая сбивчиво шептать. — Живой, живёхонький…вернулся… пришёл наконец, козёл… – ругань вплелась в тихие омежьи причитания так умело, что Катсуки рассмеялся от умиления. Ещё никогда он не слышал, чтобы Мидория сквернословил. Так видимо он за него переживал, что даже этот молчаливый запрет своей высокообразованной натуры нарушил. — Ну-ну, пришёл, знамо. Будто мог не прийти я, – успокаивающе огладив прижимавшегося к нему омегу по спине тихо ответил альфа. Тот в ответ что-то злобно пробурчал, стискивая его руку ещё сильнее. Катсуки вздохнул, предвкушая долгий вечер, полный слёз, причитаний и радости. *** Едва забрезжил рассвет, статная, взрослая волчица с рваным ухом вышла из старого дома. Она решила отправиться на поиски любимого отпрыска в волчьей форме, чтобы было легче выследить того по запаху. Но стоило подушечкам её лап коснуться снега, пушистым одеялом укрывшего всю столицу, чувствительный нос прямо защекотало от свежего запаха Катсуки. Радостно завиляв хвостом от нашедшейся самостоятельно пропажи, волчица потрусила к дому своего взрослого щенка. Толкнув на удачу незапертую дверь, альфа проскользнула внутрь, и её взору открылась картина, напомнившая ей безбедную, счастливую молодость, что она провела в объятиях нежного Масару. Катсуки, так и не сменив грязную, охотничью одежду развалился на тахте звёздочкой, раскинув руки и ноги в стороны. Его грудь поднималась и опускалась тяжело, под глазами пролегли несвойственные его виду тёмные круги, да и сам он выглядел не лучшим образом, но улыбался даже во сне, будучи чем-то непомерно довольным. Да и как тут не быть – к его мерно вздымавшейся груди прижималась омега с таким же страдальческим видом. Она будто боялась, что Бакуго может в любой момент пропасть, и крепко сжимала в руках полы его рубахи, край которой был расшит удивительной красоты вышивкой, изображавшей весь природный цикл. Казалось, парни заснули совсем недавно, усталые и измождённые, и будут спать ещё целую вечность. На полу возле тахты сиротливо лежала огромная, свежевыделанная медвежья шкура тёмно-бурого, почти чёрного цвета, и страшно было даже подумать, сколько золота она стоила бы на рынке. Довольно проурчав от увиденного, Митсуки ушла так же неслышно, как и появилась.