Leash

Общежитие «Эдем» - место, которое стало очагом заразы, распространившейся на всех живущих здесь, отравляя организм, проникая глубже, в мозг, уничтожая все нервные клетки, пожирая до последней крошки. И главным источником этого проклятья был Со Мунджо. Он не просто жил здесь. Он был этим местом. Создателем. Богом. Палачом. С первого дня Чону ощущал себя странно, так как вокруг были лишь гнилые стены, укрытые толстым слоем пыли, рассыпающиеся на глазах. Отвратительный запах, исходящий отовсюду. Чувствуя его, каждый раз он кривил носом. Но это не помогало. Наоборот. Усиливало проникновение этой гнили все глубже, в легкие, отравляя их. Так же, его приветствовали не менее внутренне ужасающие соседи, которые были готовы убить один другого лишь бы был подходящий момент. Это ужасало, но к этому можно было привыкнуть. Привыкнуть жить в страхе – и перестать его чувствовать. Быть готовым к нападению, к защите. Жить не разумом, а звериными инстинктами. Это было не настолько ужасно как эмоциональные качели, которые Со Мунджо умело создавал для недавно прибывшего сюда. Он был не таким, как остальные. Точно. Слишком чистый. Слишком правильный. По крайней мере, так казалось Чону. Но глубоко в душе он знал: это пугало сильнее, чем все остальное. Пугало больше, чем одиночество. Больше, чем ненависть. И даже больше, чем смерть. Гнало по коже стаю мурашек, которые создавали рой движения, когда эти холодные пальцы касались его плеча. Пальцы, словно пилы, такие же острые, точеные и блестяще-аристократические мягко изучали плоть писателя, создавая электрическое притяжение между ним и собеседником. – Чону, – его голос звучал слишком мягко. Слишком спокойно. В общем, как всегда. – Как прошёл ваш день? Как всегда хладнокровен, его действия точные, как у врача. Вычисленные, обдуманные. Словно он правда интересовался, заботился и переживал о нем. А это было жизненно необходимо для Чону, то, чего ему не хватало, и он жадно хватал эти слова, впитывая все, что тот говорил ему. — Я немного устал сегодня. Тяжелый день на работе, – вздохнув, тихо промолвил тот, словно не желая, чтобы это кто то услышал кроме Мунджо. Его руки не могли найти себе места, перескакивая из пространства на ткань футболки, которая внезапно казалась такой тугой. И правда, все коллеги казались странными для него. Ни одного кто мог бы понимать его так, как понимает он. Он был отличным слушателем, тот кто и правда был заинтересован в диалоге с ним. Когда нужно он проговаривал ценные, скажем даже, золотые слова. Они лишь крутились на устах у писателя, не желая самим появляться наяву. И позже бинго! Чону слышал эти мысли со стороны, пребывая в полном восторге от схожести их умов. Иногда создавалось ощущение как будто Со читает его мысли. Читает как книгу с большими буквами для лучшего понимания. И это пугало, но не менее как притягивало. Создавало свойственную связь между ними, такую неочевидную, но крепкую, словно металлическая цепь. Время от времени эта цепь холодела, заставляя юношу мерзнуть от недостатка тепла. А иногда наоборот - молить о спасении от слишком сильного жара. Это создавало контраст, который был незабываемым. Эта цепь тянула его все ближе и ближе к Мунджо, не давая даже опомниться о его насущном положении. – Понимаю. Не хотите выпить сегодня? - и это было утехой для Чону. Он ликовал, когда слышал это. Слышал, что его понимали. Таких вечеров было бесчётное множество , он сбился со счету дней проведенных вместе. Каждый день был мукой для Чону, но как только наставал вечер он мог наконец расслабиться. Раскрыть свою душу. Наконец покаяться во всех грехах. Вкусить запретный плод, размышляя о недозволенном. Мунджо и не был против - он был за. В этой игре он руководил, направляя младшего, расставляя правильную последовательность. Правда читая его, такого явного, но одновременно уникального в своем происхождении. И это заставляло его сердце замирать в предвкушении перед новыми открытиями его души. Перед новыми сознаниями, идеями, фантазиями - все это еще больше замораживало взгляд Мунджо на лице собеседника, заставляя буквально прилипнуть. Писатель - такой ранимый, глубокий, романтичный. От этого факта хотелось оттолкнуться и раскрутить его на все 180 градусов, создавая что то новое, углубляясь все ниже, растворяясь в тенях и воссоздавая мрак в этой глубине. В этой глубине Мунджо хотелось утонуть, распробовать все самому. Но это он мог увидеть лишь в одно мгновение, точно в тот момент когда Чону раскрывал свою душу полностью. И там он мог увидеть нечто более сложное, нежели простое творчество, которое сосредоточено на романе об убийце. – Я еще не закончил, - восхищенно высказался Чону, не желая раскрывать все карты сразу. Слишком уж дружелюбным казался незнакомец из 304-й перед ним, что просто не могло не увлекать и затуманивать разум. – Совсем немного. Просто задумку, - все с той же интонацией, такой манящей, замедленно проговорил Мунджо. Его глаза дружелюбные, направлены прямо на цель, а жестикуляция точно это подтверждала. Как по другому? В воздухе витал запах ментола, скорее всего, исходящий от Со. Запах свежести, неизведанности, который был так знаком писателю. В этих стенах, наполненных сыростью и гнилью, он уже чувствовал это. Всегда рядом, но не в поле зрения. Аромат мяты сильно вбился ему в нос с первого его появления в окружении Чону. И не узнать его было бы просто смешным. Секунда молчания, улыбка, взгляд Чону метался от резкой смены обстановки, а сердце просто полыхало под ребрами. Почти никто до этого не спрашивал о его письме. Даже его девушка, которая казалось, была слишком занята для такой нелепицы. Это ранило писательскую душу, убивало все вдохновение, затаптывая внутрь, под землю источники. Но внезапно из сорняка пустилось цветение. Из места где Чону даже не мог ожидать - вечером, на крыше, возле его соседа в этом странном общежитии «Эдем». – Я пишу... – снова выдержав легкую паузу, он перевел взгляд на Сеул - такой красивый, сверкающий. Чего стоил лишь этот вид. Точно того, чтобы забыться и отпустить все морали и проблемы. О том, как тяжко ему давалась адаптация, о девушке, от которой он так жаждал внимания, о работе, о которой он грезил, и о хорошем отношении к себе там. – О многообещающем пианисте, который оказался серийным убийцей. Он убивал людей, - в первый день их знакомства он признался с потрохами. В полном зачаровании происходящим, он просто млел, а его язык говорил все за него. Он пытался максимально наглядно рассказать его собеседнику обо всем. Так в деталях, но сдержано, чтобы создать некую выдержку между толкованиями. – Ого, - и правда, заинтересовано произнес Мунджо. – В мире таких много. Все они выглядит как обычные люди, но внутри они таят неизведанное желание. - Он наслаждался этой игрой, язык играл с верхним рядом блестяще-белых зубов. Проводя по каждому медленно, издевательски. – Именно, - Чону задумался. Почему он был так честен? Впервые в жизни он чувствовал себя, словно птицей, которую выпустили с клетки после долгих лет заключения. Он не знал. Внезапно его раздумья безжалостно перебили. – И как же он убивал? - еще более ухмыляясь, он продолжал, – Главный герой, пианист. - Мунджо хотел услышать больше. В нем витал недостаток, который требовался для раскрытия пейзажа души под именем «Юн Чону» полностью. Разобрать на детали, рассматривая каждую как экспонат - вот, что он хотел. – А, да, - вернувшись к реальности, он наконец осознал, что слишком долго витал в собственных мыслях, – У него был особый почерк. Собственный способ. После выступлений, он душит свою жертву голыми руками, ничего не используя, и смотрит в глаза пока она не умрет. - Чону ярко жестикулируя продолжил, – Своими бледными, худыми руками он хочет почувствовать как падает температура тела для того, чтобы видеть как жертва умирает. Яркое описание его романа вызвало легкое покалывание где то в глубине Мунджо. Покалывание, которое приносило неистовое удовольствие. Его глаза были наполнены кровожадностью, что не могло не вызвать интереса со стороны. То, как мастерски Чону описал главного героя, показало глубь его сознания, снимая притворную маску. Суть была в том, насколько безграничен был его потенциал - это завораживало, приводило Со в восторг. Он видел, что его картина была незавершена и движимый искренним любопытством, он лишь подталкивал Чону ближе к желаемому. – Захватывающе, - произнес Мунджо, внимательно наблюдая за реакцией Чону, словно хищник за жертвой. Заметив то, как Чону разболтался, он не мог не обрадоваться. Только так он может залезть ему в душу, детально изучить. Он продолжил: – А разве не наоборот? Температура не поднимется? - молчание, потом вопросительное «Что?» послышалось со стороны, подогревая интерес. – Ну, когда он кого-то душит... – мнимая пауза, которая смаковала сказанные ранее слова Чону. – Мне кажется, он хочет почувствовать не холодные клавиши рояля, а пылающий огонь, - завершив свою исповедь, он перевел взгляд на Чону. Его глаза были в изумлении, а в мыслях, наверное, хаос. И правда. Чону сглотнул. Кулаки слегка сжались, сразу же вернувшись в начальное положение. В мыслях - хаос, смешанный с чувством восхищения. Жажда узнать большего и чего то еще. Чего то неизведанного, ранее не видавшееся ему. То, что он чувствует впервые за долгое время - необъяснимо-сложное. Его руки слегка затряслись от внутреннего вожделения, но контроль был все еще с ним. Он не собирался так реагировать, но тело уже приняло решение за него. В голове появился необъяснимый звон. Что это значило? Неужто Мунджо и правда понимал его? Неужели он мог понять его, добавить нехватающих оттенков в картину, не забывая о идее автора самого творения. Его губы сомкнулись воедино, слегка покусывая уголки. Вокруг – только пустота. Чернота звездного неба манила, холод бетона под ногами пробирал до костей. Взгляд напротив – пронзительный, слишком близкий. Вдали мерцали огни Сеула, мигая, как сигналы, которые Чону уже не замечал. Но все это – неважно. Только их игра. Только их слова. И это было лишь начало. Со временем Чону понял, что в их отношениях пошел прогресс, но не туда куда бы хотелось. Эти мимолетные прикосновения становились более интенсивными. Касания становились увереннее, глубже, жестче. Это были уже не просто дружелюбные похлопывания по плечу, а прямо-таки что то более интимное. Холодные пальцы проходились по загривку в моменте, поглаживая нежно-нежно, но с опаской. Вдруг сорвется? С каждым разом опаска исчезала, а на место пришло чувство власти. Словно ребенок Со играл со своей игрушкой, подаренной недавно. Уникальной, ценной. Больше таких на фабрике никогда не будет. Все началось так незаметно, просто, что Чону даже не понял как погряз в этом и стал зависимым. Его зависимость как у торчка. Каждый день он ждал, прибывал в ожидании как никогда с одним вопросом на устах «Что он хочет от меня?». Этот голос, этот взгляд, это чертово ощущение, что он - его. Нет. Черт возьми. Его тошнило от этого. Он хотел избавиться от него. Хотел вырвать его из себя с корнем. Но все неизбежно: корень слишком сильно пророс в его душе. Это ощущалось как мантра, которую он был обязан исполнить хотя бы 3 раза на день. Это раздражало. То, что он начал привязываться к этому месту, становясь одним целым. Пускаясь в яркий пляс рассуждений на крыше, он не заметил как начал терять себя. В отражении был чужак. Не писатель. Не парень прекрасной девушки. Не друг. Не он. Рассеянная улыбка, взгляд хищника смотрел по ту сторону. Его дыхание углублялось в нехватке кислорода, как будто его душат те самые руки. «Что происходит?» – как будто пулей его голову прострелили насквозь, оставляя свежий кровоток из мыслей, разбросанных повсюду. – Чону, - уже слишком знакомый голос произносит его имя. – Ты знаешь, что происходит. Кровотечение до того сильное с еще более мощным напором хлынуло изнутри. В его ушах звенело, а перед глазами дымка. В голове лишь всепоглощающее ощущение безнадежности. Он почти не дышал, а перед глазами виднелся силуэт. Он не знал кто это, но мог догадаться. – Отпусти меня, - писатель брыкался, пытаясь снять кандалы заключения со своих жизненных уз. Он и правда ощущал себя заключенным в тюрьме, без попытки досрочного освобождения. Он сидел пожизненно. Его руки немели, а ноги и вовсе не ощущались. Как будто его тело и вовсе не было управляемым. – Я и не держу тебя, - слова слышались не полностью, отрывками. Бархатный голос отдалялся, оставляя парня. Юн плохо отличал происходящее, но он ясно понял для себя - это был последний шанс. Рывок. Внезапно, он проснулся. Это был всего лишь кошмар. Подпрыгнув с кровати, он быстро задышал, его сердце трепыхалось, а горло жгло от переизбытка воздуха. Легкие буквально сгорали. Его тело кричало ему, давая очевидные знаки того, что ему надо бежать отсюда. Без каких либо знаний психосоматики это было очевидным. Он попытался встать с кровати, но все попытки тщетны. Его трясло. Будучи одним в своей комнате, он позволил себе дать слабину. А самое страшное это то, что его кошмар стал реальностью. От этого сердце холодело, а мозг просто не мог переварить любую информацию. Он чувствовал себя зверем, которого загнали в клетку. Но звери не терпят клетки. Они рвут зубами, когтями. До последнего. До смерти. Чувствуя слишком сильную агонию внутри, он закрыл свой рот рукой, пытаясь восстановить дыхание. Его глаза были округлены от страха, от злости. Злости на всех кто жил здесь. Каждого клятого микроба в этом гошивоне. Без исключения. А наиболее сильным было желание разорвать Мунджо, словно зверь своего хозяина. Выцарапать его из себя. Сорвать с кожи, как болезнь. Избавиться навсегда, но как не гляди роли были расставлены изначально. Где он - пешка, а Мунджо - король. Следующий день был пыткой. Он не помнил, когда в последний раз моргал. Кожа чесалась, а в горле першило. В голове - звон. В груди - пустота. А в пальцах - нервный зуд, разъедающий его кожу насквозь. К ранам. А в мыслях лишь желание. Грязное, непорочное. Его глаза покраснели от недосыпа. В них безжалостно плыло, как будто его окунули в ледяную воду. Это было единственным, что могло выдать его. Но этого хватило. Это было даже больше чем нужно, дабы Мунджо до конца склал пазл. Пазл, который он безудержно берег для идеального момента. Не желая прощаться, он ждал. И наконец момент пришел. Юн пришел на крышу, но на этот раз с другими намерениями. Он хотел рассекретить Мунджо, наконец получить взаимность от него. До этого это был лишь монолог. Одиночное столкновение между ним и его тенью в лице стоматолога. Сегодня было прохладно. Ветер резанул по щекам. Волосы спутались, лезли в глаза. Но он даже не пытался их убрать. Вдали он мог узреть фигуру, стоящую у перил крыши. Как всегда идеален. Он знал, что Чону придет. Он не мог поступить иначе. Его волосы были уложены. Даже ветер обошел его стороной. Одежда выглаженная до совершенства. Без единой складки, заметной человеческому глазу. От этого становилось еще неуютнее, более некомфортно. Как будто даже без разговора его публичное унижение было начато. Его шаги становились ближе, громче, грубее. Юн Чону был зол. До невозможности кипел, но внутри бушевал страх, который был аккуратно спрятан под соусом мести. – Добрый вечер, – монотонно сказал Мунджо. Его голос казался совершенным. Без единого намека на сомнения. Уголок его губ непреднамеренно поднялся ввысь. – Чону, - точка. Он сожрал его целиком, лишь сказав его имя. Он не стал медлить, он сразу снял маски. Показал внутреннего дьявола. Да, дьявола. Это наиболее точно описывало его. Чону подошел так близко, насколько позволяли законы его собственного мира. Законы, которые он сам начал нарушать, без страха быть наказаным. Вокруг тьма. Даже звезды были испуганы. Их не стало на небе. Они умерли. – Мунджо… - он замедлил, все еще сомневаясь – то ли в себе, то ли в своих словах. Он поджал губы, а в горле стал ком. Лишь его имя вызывало неоправданно-дикую реакцию. – Зачем? – Голос писателя дрогнул, но лишь на секунду. И то, со стороны казалось как будто это просто горло пересохло, точно не страх. – Ты хочешь знать? - издевательски протянул тот, стоя напротив. Он теперь не скрывал свою ухмылку. Наоборот - нагло демонстрировал её, но порционно. – Еще раз спрашиваю. Зачем? - голос уже не дрожал. Кулаки сжались и это была точка невозврата. Он дернулся вперед, как будто что-то внутри толкнуло его в спину. Чону нарушил все законы, собственные законы. Бережно воспитанные с детства. Он не подумал, не мог. В голове творилась паника. Он пошел против системы и это сводило с ума. Всю жизнь он жил правилами, ни разу не пытавшись их нарушить - не было причин. Но как только он переступил черту под названием «Эдем», этой условности будто и не существовало никогда. – Ты сам знаешь, лапуля, - вымолвил дантист, особенно сочно смакуя последнее слово. Мунджо наблюдал. Наблюдал за этим диким зверем, но держа его на поводке, в наморднике. Его мышцы лица не показывали ничего подобного на страх, ненависть или другие человеческие эмоции. Он не человек. Однозначно, он хуже самого владыки преисподней. Чону не выдержал. Издевка была слишком очевидной, а его эго было настолько убитым, что защищал он скорее остатки. Его зубы крепко сжались и с неистовой агрессией он притянул его за эту чертовски-идеальную рубашку к стене. Стена сразу же оставила отпечатки на этой белой, как мел рубашке, сотворяя беспорядок. Пыль со столь старых кирпичей осыпалась стружкой на ту же ткань, уже не идеальную. Он ждал, что Мунджо ответит хоть как нибудь. Что морщина на его лице проявится в сильную извилину, разрушая этот безупречный образ. Грудь сжималась. Воздух был тяжелым, как смола, обволакивающая горло. Он чувствовал пульс в висках, в пальцах, в зубах - как будто вся злость сконцентрировалась в одном моменте. Сейчас он точно был не собой, им управляло нечто всевышнее. На разочарование Чону, Мунджо лишь лениво перевел взгляд на низшего. Он был въедающимся, звериным, наслаждаемым. Стоматолог лишь еще больше начал походить на дьявола, теряя все людские черты. Чону мог ощутить то насколько тело собеседника было расслабленным. Несмотря на то, что сейчас он держал его за ворот, надавливая на шею, главным был другой. – Лапуля, ты сейчас чертовски прекрасен, - Мунджо прохрипел сквозь гортань свои слова. Это вышло слегка тихо, но без переусердствуй в сторону ничтожности. Скорее это было будоражаще. Его кадык был поджат, подбородок средним пальцем был отведен прямо к лицу противника. Так ракурс был просто обворожительным. На мгновение его дыхание стало рваным - почти незаметно. Достаточно, чтобы удовлетворить желания Чону. Через секунду он уже смотрел на него, как на самого красивого зверя, что наконец-то вышел из клетки. И это еще больше выводило из себя. – Мразь... – писатель выругался не совсем литературно. Его взгляд мчался по всему лицу ублюдка. И даже несмотря на разницу в росте, он мог разглядеть его. Такой превосходный, просто эталон. Его глаза глубокие. Вот как они выглядят вблизи. Те, что всегда пожирали его, выглядели слишком уж хорошо как для того, кто безжалостен. Правая рука все еще держала его за воротник, пока левая медленно, еще крепче сжималась на его горле. Губы растянулись в кривой ухмылке, но дыхание слегка сбилось - едва заметно, но достаточно, чтобы почувствовать его пульс под пальцами. В его голове черви, пожирающие его внутренности, забирая всю мораль и логику в его действиях. Он жил местью. Жил ненавистью. Он полностью перестал бояться, отдаваясь в темень без сожаления и пути назад. И тьма жадно приняла его, будто ждала всю вечность. Адреналин в крови зашкаливал и злость проявлялась в висках отдаленной, гулкой болью. Чону смотрел на Мунджо с дикостью, но не как ранее, сейчас с любопытством. Сломать его, как он ломал его. Внезапно, он отпустил Мунджо, даруя ему секунду свободы. Мгновение и удушье продолжилось, но не как обычно. Он еще больше втянул его к стене, налегая собственным телом, губами к губам. Это не было похоже на обычный поцелуй - романтичный, страстный. Скорее, это была борьба. Борьба кто первый сдастся, но ответ был очевидным с самого начала. Губы Чону жадно прижались к губам Мунджо, перед этим небрежно подтолкнув его лицо ближе. Он вгрызся в его губы, как раненый зверь, а не человек. Губы были мягкие, слишком мягкие, и от этого внутри все переворачивалось. Как будто он пытался сожрать яд, поглотить целиком. Его глаза были сомкнуты, но даже так, он чувствовал эту нахальную эмоцию со стороны. Её хотелось убрать навсегда, но это невозможно. И тут он понял. Его ноги не двигались. Его дыхание сбивалось не только от злости, но и от чего-то более страшного, нарастающего внутри. Он не мог оторваться и это ужасало. Ужасало до кипения крови, до несуществующего наслаждения - неправильного, запрещенного. Чону почувствовал ответ, взаимность. В этот момент на него накинулись в нападение, жадно, прижимая еще ближе. Руки начали блуждать по телу Чону, заглядывая в запрещенные места. Его руки были быстрыми, жесткими, слишком уверенными. Он не просто ответил взаимностью - он перехватил контроль. Он попытался отстраниться, ударить, но в тот же момент его тело блокировало эти мысли. Он лишь безудержно подливал бензин в этот пылающий огонь, который захватывал всю окрестность жизни Чону. Юн задыхался. Жажда выжить пересиливала месть. Вокруг все та же темнота, но сейчас стало жарко, до чертиков, как в аду. Ветер уже не казался таким сильным, так как единственное наиболее страшное здесь это - Со Мунджо. Оторвавшись на секунду, он жадно вдохнул воздух. Его легкие наполнило слишком сильно, что вызвало безудержный приступ кашля, но позже громкий вздох. Мунджо ухмыльнулся как никогда по-зверски, облизав губы от мелких укусов Чону. Его глаза сверкали, а разум становился еще более неизведанным. Он прильнул губами к открытой шее Чону, которую тот приметил для себя с самого начала этой встречи. Такую чистую, открытую, беззащитную, никем до этого нетронутую. И Мунджо будет первым. Он всегда первый в своем деле, наилучший. Его острые клыки вонзились внутрь гладкой кожи, проникая глубже до тех пор пока Чону не вскрикнул. Жгучая боль пронзила его шею, разливаясь волной по всему телу. Он не смог сдержаться - подал знак протеста, но его хриплый от усталости голос был больше схож на стон. Сразу же зализав рану, он перевел взгляд на лицо Чону, который никак не ожидал такого. Такой запыханный, красный от смущения и агрессии. Такой настоящий. Красная метка расползалась алым оттенком, на его, до того чистой, коже. Это означало одно - он окончательно попал в его власть. Кипящие слова вертелись у него на языке, но у литературного гения все никак не слаживалось структурированное предложение. И Мунджо это знал. – Вот и все, - это был выстрел пистолета. – Смотри, как твое тело тебя предает, – его слова прозвучали грязно, так обволакивающе, что сердце Чону пропустило удар, заставляя почувствовать нечто необъяснимое. Он шептал ему на ухо, так нежно, но одновременно горячо. Его дыхание припадало на него, не давая даже попытки образумиться в этой несправедливой реальности. А в свою очередь Юн не смог ничего ответить или просто не хотел. Его руки все еще блуждали по горячему телу младшего. Такие холодные, пересчитывали рёбра – по-одному. Раз, два, три… Лицо Чону вмиг изменилось, изображая что не есть отчаяние, смешанное со страстью. Это выражение лица предоставило волну эйфории Со. Он буквально преисполнился в себе, будучи довольным результатом своего творения. Его творение ненавидело, но одновременно ощущало чувство экстаза когда тот ласкал его. Кожа горела от теплового контраста между их телами. Было ощущение, что он испарялся под ним. Он чувствовал как Чону всхлипывает под ним, как задыхается. Все это он ловил, принимал и удваивал. Руки писателя от безысходности как бы невзначай прошлись по телу старшего. – Ты сам сюда пришел… Ты этого хотел? – голос Со был низким, почти гипнотическим. Его пальцы легко скользнули по шее младшего, замирая на следе от укуса. Легкое нажатие – и Чону задрожал. Ненависть? Блаженство? Он больше не знал. – Я тебя ненавижу, - четко, без сомнений прошипел Чону. Одновременно, изгибаясь под руками Мунджо, показывая насколько тот беззащитный. Его слова были наполнены желанием. Желанием напорнее, жестче. И Со читал его. Читал так легко и беззаботно, что в ту же секунду прильнул ближе, снова, слившись вместе. На этот раз настырнее. Надавливая рукой на челюсть, он с легкостью вошел туда властно, с языком. А Чону лишь громко дышал в свою очередь, поддаваясь этому безобразному танцу. Их губы встречались, причмокивая, когда языки переплетались воедино. Чону балансировал на грани наслаждения или вовсе потери сознания. Перед глазами падали звезды, а гул в голове становился все громче. Кроме томных вздохов соседа и своих собственных он не слышал абсолютно ничего. Внезапная боль снова встретила его с характерным хриплым стоном. Его губа была укушена, до крови. Металлический вкус остался на его губах и на языке Мунджо. Он облизался, не отрывая взгляда от Чону. Так жадно, тестируя вкус. – Ты превосходен, – он пододвинулся ближе к уху писателя, тихо шепнув на ухо проклятые слова. Кажись, стало до невозможности плохо и твердо в штанах. Наконец, Мунджо отодвинулся, но только лишь, чтобы посмотреть на свое творение еще разочек. Такое прекрасное, шедевральное. Лучшее, как и его хозяин. – Лапуля, - медленно продолжает он, хватая его за волосы, – На колени, – он гладит его изящно, все так же упорно склоняя его ниже перед собой. В свою очередь Чону повеливается перед ним, теряя чувство собственного достоинства окончательно, падая перед ним так низко. Какой же прекрасный вид перед Мунджо. Юн Чону, прекрасный писатель перед ним, на коленях, с молящим взглядом, жаждущим продолжения. Нетрудно было догадаться, что Со хочет от него. Нежные руки Чону поднялись, чтобы расстегнуть ремень, а позже ширинку, но его немедленно остановили. – Зубами, - это был приказ. Мунджо аккуратно гладил того по голове, с нежностью и заботой, как у хозяина к своему питомцу. Сначала медля, мешкаясь, он наблюдал за всем происходящим. Ему хотелось сопротивляться, хотелось ударить его, плюнуть в лицо. Но тело уже предало его. Оно дрожало, оно тянулось, оно хотело этого больше, чем он сам. И Чону слушается. Медленно подносясь ближе, он расстегаеет молнию черных брюк, оголяя нужную часть тела. – Хороший мальчик, - шепчет Мунджо, зная, что тот услышит. Так же тихо он вздыхает, слегка сгибаясь перед ним, но сразу же выравниваясь, не теряя контроль над собой. Юн стянул штаны вниз, оставляя Мунджо лишь в боксерах. Его член напрягся, а предэякулят пропитывал ткань. Чону медленно поднес руку ближе, сначала массируя эрегированный участок. Он чувствовал как непреодолимое желание настигает его и это ощущалось слишком странно. Как будто он был под влиянием наркотика, сильного, психотропного. Но единственное, что опьяняет его здесь это присутствие Со Мунджо рядом. Чону сглотнул перед тем, как снять боксеры полностью, оголяя член. Дыхание стало чаще, интенсивным как никогда. – Лапуля, - это снова был приказ, но на этот раз к действию. Мунджо был как никогда нетерпелив, что наконец показывало его нутро. Как же он этого жаждал. Чону поднес член ко рту, беря лишь головку. Пытаясь аккуратно, нежно насколько это возможно обволакивать ее своим влажным ртом. Рывок. Внезапно его натянули уже к середине. Чону слегка закашлял, отдавая легкой вибрацией, создавая еще большее наслаждение возвышающему. Мунджо немного откинул голову назад, хватаясь за волосы еще крепче, насаживая его, уча. Чону подавился, стараясь углядеть за своими зубами. Слюна стекала по его подбородку, когда верхний начал слегка двигаться. Чону понял в каком он сейчас положении. Это ощущалось как конец. Но этот конец ощущался намного лучше чем любое начало, которое он испытывал до этого. Его собственный член ныл, моля о каком либо внимании, но сейчас это казалось высшей наградой. Возвышаясь над Чону, Мунджо мог лишь представить эмоции парня сейчас. Такой чувственный. Такой ему принадлежащий. С каждым мгновением толчки становились грубее, а дыхание обоих и вовсе сбилось, превращаясь в симфонию для каждого. – Глубже, – голос Мунджо был ленивым, почти игривым, но пальцы, сжавшиеся в волосах Чону, не оставляли выбора. Рывок – и он уже не мог дышать. Его губы плотно обхватили горячую плоть, а слезы инстинктивно подступили к глазам. Он задыхался, но стоматолог не торопился отпускать. Он растягивал удовольствие, насаживаясь все глубже. Растягивал момент собственного наслаждения, никак не задумываясь об остальном. Чону не мог даже отстраниться, тяжкая рука Мунджо прижимала его к основанию, заставляя буквально давиться еще больше. Гортанные стоны встречали уши Чону каждый раз, как он обводил языком головку. В сумеречном свете он мог улицезреть слезы, выходящие из глаз писателя и капельки пота, катящиеся по его шее. Всякий раз, закрывая глаза, он чувствовал восьмое чудо света, незримое, но оказывается существующее. Его глаза никогда не продолжали быть закрытыми слишком долго, лишь на долю секунды для лучшей чувственности момента. Он всегда держал свои хищные глаза на Чону. Таком чудесном, уникальном, просто невероятном. Он не ошибся когда впервые увидел его. Чону старался изо всех сил. Делал все возможное, чтобы угодить ему. Как бы это ни было странно, но он уже был сломан. Был сломан и полностью отдан во владение Со Мунджо. Он возродил в нём новую личность, новую жизнь, новый шанс. Руковудя Чону, он ускорялся, доводя себя до скорой кульминации. Это ощущалось непристойно-изумительно. Впервые он настолько наслаждался происходящим. Таким покорным, но до этого грубым юношей, который сейчас жадно глотал его член. Чону мычал, его тело дергалось, а разум окончательно перестал функционировать, потеряв способность логического мышления. Он был как-будто в параллельном состоянии. Вел себя покорно, как ребенок, который привык подчиняться, потому что иначе будет хуже. Еще чуть-чуть и взрыв. Со сжал его волосы, удерживая на месте, пока кульминация не накрыла их обоих. Его пальцы впивались в кожу, удерживая контроль до последней секунды. И вдруг – рывок, и тёплая сперма полилась другому в рот. С громким стоном он излился, слова замерли на устах. Чону в свою очередь прочувствовал все наслаждение другой стороны, впиваясь в него каждым нервным окончанием. Его тело перетрясло в момент апогея. На секунду он подумал, что тоже кончил, испытав такой спектр эмоций, что был непривычным для него, вплоть до ощущения рождения на свет. – Глотай, – голос Со был тягучим, довольным. Чону задыхался, горло жгло, но он покорно сглотнул, ощущая, как тело снова предаёт его. Со отпустил его голову, но не для того, чтобы дать ему передышку – нет. Только чтобы наблюдать, как он давится, как судорожно сглатывает, как его тело окончательно ломается под тяжестью чужой воли. Из его глаз снова покатились слезы. Слезы безысходности, которые он судорожно пытался сдерживать все это время. Его зубы слегка прошлись по мягкой плоти, получив грозное шипение сверху. Это был его внутренний протест, неосознанный. Последний инстинкт, который тут же угас. Разум был в опустошении. Полном крахе. Чону рухнул вниз, его руки дрожали, горло неистово болело, а губы были испачканы. Он был уничтожен. Полностью, без остатка. И самое страшное – он чувствовал себя живым впервые в жизни.