Раздели меня! Сволочи!

— И раздели меня, представляешь?!                           "***" Возмущению Сеченова не было предела, когда Захаров буквально поставил его пред всеми как товарную свинью, да стал активно зазывать все поглощённые сознания, собирая их вокруг него. Сначала Дима крутился вокруг своей оси и не понимал, что конкретно его ждет, но когда Харитон двусмысленно обнял его за плечи, встав за спиной, да громко объявил: «Сейчас мы будем унижать нашего любимого академика так же, как и он нас когда-то!», он всё понял. Ну как всё. Сначала подумал, что его просто высмеяют, да плюнут пару раз желчью, и на этом всё. Потом подумал, что будут бить. Менее приятно, но терпимо, к боли тот привык за долгое время службы науки.  Но он уж точно не ожидал, что его станут раздевать! Да и не просто подойдут и будут стаскивать одежду, а начнут голосовать, чтобы он раздевался сам, как какая-то проститутка за легкие деньги! — Харитон, ты в своём уме?! Он развел руками и поднял брови в возмущение, встал в позу, но его немедля осадили в миг появившиеся из-за спины Захарова щупальца. Те обвили руки Сеченова и его ноги, заставив подчиниться любой прихоти Харитона. — Я как раз-таки, Димочка, в своём! Просто у меня наконец-то появилась возможность сполна на тебе отыграться за всё то, что ты делал со мной! Я три, мать его, года жил у тебя в ладони, как ты думаешь, мне было хорошо?!  Прикрикнул на того мужчина в конце, но ответа не получил. Дмитрий смиренно поджал губы и увёл взгляд, не находясь в ответе.  — Умница. А теперь встань и стой, пока тебе не дадут четкого приказа!  Сеченов снова не дал ответа, но его явное недовольство отразилось на искаженной гримасе. Щупальца его отпустили, и тот брезгливо сбросил кусочки слизи с рукавов рубашки.  Захаров же тем временем торжественно объявил следующее: — Дамы и господа, первый лот у нас — желетка! Объясняю правила! Палец вверх — это один голос «за» снятие того или иного предмета! Протестов тут нет, но полное бездействие не защитается как голос. Ясно? Толпа переглянулась меж собой, и те закивали. Среди них были знакомые Сеченову да и Захарову лица. Петров, Лариса. Штокхаузен потеснился рядом с ними. Молотов и его охрана уже будучи без масок и оружия. Даже Быков здесь каким-то ненароком оказался!  Сеченов сглотнул и оттянул ворот рубашки кончиком пальца. Ему вдруг стало очень жарко. И неловко. Захаров же продолжал.  — Итак, 5 голосов, и наш дорогой академик снимает жилетку! — крикнул Захаров. Какое-то время никто не поднимал руки, хотя некоторые порывались, но их что-то останавливало. Сеченов очень хотел надеяться, что человечность и здравый смысл. Но пощады не стоило ждать, ведь вышел Петров и поднял две руки, показывая нужный жест.  Сеченов дернулся. Ну, это только два... Никто же не пойдет еще, в самом деле?  Но нет. Вышла Лариса, подняв один голос. А за ней вышел тот, от кого он меньше всего сейчас ждал предательства. Шток поднял два пальца.  Захаров ухмыльнулся, скаля зубы, и оглянулся на Диму. Сеченов с презрением на него взглянул, но после со стыдом опустил глаза на своё туловище. Поднял руки и, вздохнув, стал расстёгивать пуговицы, одну за другой. Жилетка была снята, и тот грубо бросил её в Захарова, хмуря брови.  — Бездари, блядь.  Выругался впервые именитый академик, но это только раззадорило толпу и профессора. Все запереглядывались, заухмылялись, и их лица исказились в похабных ухмылках. Потому следующим лотом была рубашка на 10 голосов.  Сеченов притих, хмуро смотря на знакомых и бывших подчинённых. Здесь уже два голоса дал Молотов, поддавшись искушению Харитона. Сеченов внутренне оскорбился, но смолчал, только разочарованно уведя взгляд. Лариса дала тоже два голоса, за ней и Виктор. Один голос дал солдат Молотова. Еще два дал Быков, и еще один отдал один из тех же солдат.  Дима ощутил кожей, как краснеют его щеки, и потянулся к галстуку, но его остановил Захаров. — Ну-ну, Дима. Так не терпится раздеться? Мы еще не дошли до галстука!  — Да пошёл ты на хер. — выругался Сеченов в его лицо, но руки от галстука убрал. Сглупил чутка и стал еще большим объектом насмешек. Он снял рубашку, под ней оказался корсет с завязками на спине. Он утягивал талию Сеченова, но и на вид держал осанку. Дмитрий стыдливо отвёл взгляд и вздрогнул, когда Захаров присвистнул, а вместе с ним толпа.  — Дима, Дима! А на старости лет не стыдно такое носить, м? — похабно заухмылялся мужчина, разогрев еще больше толпу позади себя.  — Не стыдно, если не пытаться это опошлять! У меня, между прочим, ноет поясница, и корсет в моем случае единственное, что смягчает боль хотя бы на время, учитывая, что у меня искревление позвоночника!  — Ой-ой-ой... Умеешь ты весь настрой обломать.  — Потому что я тебе не блядь какая, а приличный советский - — Стриптизёр! — выкрикнул вдруг с толпы Петров и усмехнулся. Захаров оглянулся на того и с душою рассмеялся, пока Дмитрий краснел как помидор.  Смеялись с Захаровым и остальные. Даже Михаэль не отказал себе в удовольствии посмеиваться над этим высказыванием.  В сердцах выругавшись, Сеченов «позволил» продолжить.  В следующее время его покинули и корсет, и обувь с носками, оставляя его в одних штанах, по низу которых были трусы. Дима не мёрз, ему было откровенно жарко, и тот непроизвольно пытался ото всех закрыться, притягивая руки к плечам, пытаясь обнять самого себя, но Захаров не позволял. Благо хотя бы не лапал. Так, издевался. Прилюдно раздевая пред членом политбюро, дюжиной солдат и врагами народа! А так всё шикарно! Даже Быков на него в открытую глазел и явно.. С нездоровым интересом.  — Штаны, мои дорогие друзья! 20 голосов, и уверяю вас, мы узнаем, какого цвета бельё у Дмитрия Сергеича! И штаны с него слетели тоже. Он дрожащими пальцами расстегнул ремень да пуговицу, а после вжикнул ширинкой. Брюки упали ему в ноги, и он их со вздохом переступил, позволяя «любоваться» не только на своё бельё и легкие очертания своего достоинства, но и на стройные ноги. Коленки его были усыпаны веснушками, что весело поблескивали на коже сквозь пушок тёмных волос, кои он никогда не брил. Бедра бы его можно было бы уместить в Нечаевскую ладонь. Эх, жаль, Сергей этого не видел.  Сами трусы у того были синие и с глупыми рисунками созвездий. Захаров захихикал, любуясь этим зрелищем.  — Дима! Ну что у тебя за белье-то такое! Ты всю свою жизнь связать решил с космосом? Даже постельную?! — он не выдержал и откровенно заржал от своих же слов, но вместе с ним смеялись и остальные. Петров надрывался громче всех птичьим визгом, пока Штокхаузен практически хрюкал и захлебывался в смехотворных слезах. Молотов раскраснелся как помидор и беззвучно дергался, а Филатова била себя по коленям, согнувшись в три погибели. Солдаты дергались, хохоча, пока сам Сеченов был готов под землю провалиться. Мялся с ноги на ногу и с ужасом обнаружил, что у него постепенно затвердевал член. Он сглотнул, пялясь на самого себя, и был готов сейчас просто убиться на месте. Позор-то какой! Хотя... Куда ещё больше, правда? Его и так здесь раздели, и в целом... В целом заслужено. По крайней мере, он был сильно виноват перед Захаровым, и если двадцатиминутные насмешки стоили его прощения и снисхождения к миру, то он мог бы потерпеть. Правда, Сеченов крупно ошибался, лелея себя надеждами на хороший конец.  Хотя... Не совсем и ошибался.  Его стояк, конечно же, не укрылся от толпы, да и от ученого, что вытаращился на возбужденного Сеченова. Дмитрий же сжал руки в кулаки и всеми силами пытался не пищать и в принципе издавать хоть каких-то звуков, кроме задушенных вздохов злобы, которая в нём кипела. Харитон ухмыльнулся, лукаво хихикнув, и взглянул на толпу, сразу замечая смущенную Филатову, для которой эта игра была скорее шуткой, а теперь стала чем-то явно серьёзным. Шокированного Штока и возмущённого Молотова. Но у них явно был интерес. Всем хотелось увидеть, но все боялись. Человеческий интерес — штука такая.  Быков, что затесался в толпе, и вовсе был красен как рак. Он протер выступивший пот с виска, пока подальше стоявший Петров не мог определиться, куда ему смотреть. То ли на очертания члена в трусах академика, то ли на морду этого же академика. Сеченов отчего-то почувствовал в себе некую власть, ведь это он так засмущал этих людей простой мужской физиологией! Хотя, с другой стороны... Почему у него в принципе встал?  Этим вопросом он не задался, теперь ожидая голосов с б`ольшим энтузиазмом. Интерес взял верх не только у него, но и у всех остальных.  Абсолютно все, включая Егора, подняли большие пальцы. Захаров оглянулся на Дмитрия, выжидая, правда ли он на это пойдет.  И Сеченов пошёл. Он наклонился и не спеша спустил бельё до колен, прежде чем просто переступить и повесить на кончик указательного пальца правой руки, пока левая упёрлась в бок. — Ну? Доволен?  Он взглянул не на шокированных зрелищем людей, а на Захарова, что впервые за это время раскраснелся в щеках и был не в силах оторвать взгляд от картины, представшей пред ним.  Член Димы не был то, чтобы большим, но красивым. Если так, конечно, можно было выразиться. Вздутые венки, открытая малиновая головка, с которой бесстыдно капал предэякулят на траву под оголенными стопами. Небритые яйца и лобок, но с видом Сеченова и с его телом в принципе эта короткая растительность выглядела красиво, а не смешно или нелепо. Ему определенно шёл небольшой размер «волшебной палочки», волосатость и некая небрежность. А уж тем более ему теперь шла его похабная ухмылка.  Теперь он здесь выглядел так, словно управлял всем процессом и заставил всех на себя смотреть.  Лариса Андреевна откровенно громко сглотнула, но её никто здесь не осудил. Слюна потекла у всех. Нет, они не были тут геями, просто... Просто Сеченов сам по себе был красивым, даже в таком возрасте.  — Так я дождусь ответа или ты так и будешь пялиться на мой член?  Захаров мотнул головой и вспыхнул кончиками ушей. Он ничего не ответил, но смзанно поправил очки и попросил Дмитрия одеться.  Сеченов усмехнулся, натягивая назад трусы и больше не обращая внимания ни на толпу, которую отчаянно пытался разогнать Захаров, ни на него самого. Ему надо было одеться и успокоиться. Придти в себя.                    "***************" — Представляю, Дмитрий Сергеевич. Представляю...  Прошептал Нечаев в ответ небольшой сопле в своей ладони, которую же спиздил у храза практически из-под носа, дабы спасти мир.  А теперь был вынужден слушать возмущение этой сопли по поводу издевательств над ним в лимбо... Ебучие пироги.