Израненное сердце

      После колеса обозрения мы ещë долго гуляли по Элмору и ели мороженое, наслаждаясь простыми радостями жизни. В такие моменты я забываю о своих проблемах, и это чувство свободы так сладко! Но каждый раз, когда настаëт пора возвращаться в суровую реальность, на меня накатывает волна грусти.       Как же мне не хотелось расставаться с Бобертом и идти домой. Однако, я понимал, что у меня и выбора как такового нет.       Нет, конечно, можно снова напроситься к Боберту на ночëвку, вот только обрадуются ли его родители моему визиту? Скорее всего, нет. Зачем рисковать?              Холодный ветер ударил мне в лицо, нежно огибая каждый изгиб. В тонкой чëрной куртке теплее не стало. Руки, засунутые в карманы джинсов, дрожали. Не то от холода, не то от волнения, которое плескалось где-то в самой глубине души.       Дорога домой из этого района в мой сулила томительное ожидание. Поток машин, словно ручей, иссякал, пока не превратился в жалкую струйку, грозящую вовсе пересохнуть. Небо, ещë недавно манившее яркими красками, потускнело, словно выцветшая акварель. Теперь над головой нависла серая, унылая пелена, не обещавшая ничего, кроме тоски и безнадëжности. Чтобы не позволить этой серости разъедать меня изнутри, я сосредоточил свой взгляд на том, что находится прямо передо мной, периодически задевая кроссовком мелкие камешки. Те, весело подпрыгивая, отлетали вбок, исчезая где-то в траве.       Наконец-то невдалеке я увидел свой «дом». Сложно сосчитать, сколько жутких сценариев дальнейшего развития событий придумал мой мозг, пока я добирался сюда. Один страшнее другого.       Остановившись возле двери, я прислушался. На удивление, было тихо. По «дому» не летали бутылки и прочая посуда, родители не выплëскивали друг на друга негативные эмоции, потому что испортили друг другу жизнь, мать не захлëбывалась в своих собственных слезах и соплях. От такой тишины стало не по себе.       Вдруг что-то произошло?       А может, они куда-то ушли, оставив меня один на один с этим неконтролируемым хаосом?       Если это правда, то оно к лучшему. Хотя бы немного отдохну в тишине и покое.       Однако, к сожалению, моим мечтам не суждено было сбыться: как только я зашëл в квартиру, то столкнулся со злобной гримасой отца, который стоял уперев руки в бока. От него несло коньяком и дешëвыми сигаретами.       Похоже, история повторяется.       Никогда такого не было и вот опять.       — Где тебя, блять, носило? — схватив меня за шею, отец со всей дури впечатал меня в стену. Острая боль пронзила мой затылок, а из глаз посыпались искры. — Опять где-то шлялся?       Я промолчал, не зная, что ему ответить. Слова застревали в горле комком страха и отчаяния. Любая реплика могла спровоцировать новую волну ярости, ещë более разрушительную.       — Я… Я гулял с Бобертом, — наконец пробормотал я, надеясь, что это хоть немного смягчит его гнев. Слова давались мне с огромным трудом, словно я вытаскивал их из самой глубины своей израненной души.       Папа ослабил хватку, но не отпустил меня полностью. На мгновение, выражение его лица изменилось, словно он задумался, что-то вспомнил, но сразу же вернулся к своему привычному гневу и желанию ткнуть меня лицом в грязь.       — С Бобертом? — прохрипел он, сплюнув на пол. Его ноздри раздулись в порыве ярости — казалось, ещë чуть-чуть, и вылетит пар. — Так тебе теперь друзья важнее, чем семья? Какого хрена ты вообще там делал?       Я почувствовал, как сердце уходит в пятки. Ответ на этот вопрос был очевиден, но сейчас лучше было промолчать. Я знал, что играть с огнём — это не лучший вариант.       — Ты же знаешь, как мне с вами бывает, — тихо сказал я, стараясь нащупать нужные слова. — Немного передохнуть, пообщаться с нормальными людьми.       — Нормальными людьми? — отец фыркнул с явным недоверием. — Смотри, куда ты зашëл, и с кем ты общаешься! Тебе нужно учиться, а не шляться где попало, щенок ты сопливый!       Разговор напоминал заколдованный круг, из которого невозможно выбраться. Я понимал, что хожу по тонкому льду, и в любой момент могу перейти черту. Поэтому я решил покинуть этот конфликтный фронт на время.       — Мне нужно подняться к себе, хорошего дня, — произнёс я, стараясь оставить позади ту энергетику, которая снова портила атмосферу, словно вредные бактерии портили продукты питания. Вот только отец не намерен был так просто отпускать меня.       — Куда собрался, Очо? — прогремел он, схватив меня за рукав. — Ты должен понять, что твоë место — здесь, в этой семье!       Я ощутил, как гнев раскалëнной лавой бурлит в моих венах. Что он несëт? В какой семье? Здесь никогда не было семьи, только постоянные скандалы, упрëки и пьяные выходки отца с матерью.       Однако, стихия, представляющая собой мою обиду и злость, лишь вымещалась в слезах, которые накапливались у меня в глазах. Я хотел одного — убежать в свою комнату.       Закрыться изнутри и никого к себе не подпускать.       — Я не могу так больше жить! — слетело с моих губ, и я, не дожидаясь ответа отца, резко дëрнулся и направился к себе, стараясь не смотреть ему в глаза. Каждый шаг давался с трудом, голова гудела от пульсирующей боли, а душа была полна тоски и безнадëжности.       Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком, отрезая меня от остального мира. Я привалился к ней спиной, пытаясь отдышаться и унять своë сердце, что стучало на полной скорости в моей груди, словно запертое в клетке животное. Слëзы застилали мне глаза полупрозрачной пеленой, готовые в любой моменты хлынуть потоком, но я через силу сдерживал их, стискивая зубы. Нельзя показывать слабость. Нельзя выглядеть жалким в глазах других людей.       Комната встретила меня привычной тишиной и полумраком. Сквозь неплотно задëрнутые шторы пробивался слабый свет, отбрасывая причудливые тени на стене. Здесь, в этом маленьком пространстве, я чувствовал себя немного комфортнее. Здесь я мог быть самим собой, не надевая маску безразличия и отстранëнности.       Упав на кровать, я уставился в потолок. Мысли путались, будто клубок ниток. Тишина давила на меня даже сильнее, чем крики отца. В ней слышалось эхо всех невысказанных обид и страхов. Я попытался сосредоточиться на чëм-нибудь другом, но в голове навязчиво жужжали слова отца, будто пчелиный рой:       — Твоë место — здесь, Очо, в этой семье! — какая ирония! Семья, где вместо любви и поддержки царили только ненависть и разочарование.       Почему так происходит? Почему я не могу просто жить спокойно, в мире и гармонии с близкими людьми? Неужели я заслуживаю такого обращения к себе?       В этот момент слëзы, которые я изо всех сил старался сдержать, прорвались наружу. Обжигая кожу, они оставляли солëные дорожки на щеках, смывая остатки былого самообладания и хорошего настроения после прогулки с Бобертом. Я плакал навзрыд, не стесняясь своих эмоций. Задыхался, словно утопающий, жадно хватал ртом воздух, но не находя успокоения.       Собственный плач казался мне какофонией боли, разрывающей тишину комнату. Я зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить рыдания, которые сотрясали моë тело. Каждый всхлип звучал, как признание поражения, крик о помощи, который вряд ли кто-то услышит. В этом маленьком убежище я чувствовал себя таким беспомощным и одиноким, как будто меня выбросили на необитаемый остров отчаяния.       Я лежал неподвижно, пока буря эмоций постепенно не утихла. Слëзы высохли на щеках, оставляя после себя только ощущение липкой пустоты. Поднявшись с кровати, подошëл к окну и раздвинул шторы. Мир за окном казался далëким и чужим, словно я смотрел на него сквозь мутное стекло. Всë та же серость, пролегающая над домами и улицами, как хитон, окутывая всë вокруг зловещим, холодным покрывалом.       В этой непогоде, казалось, притаилась сама Смерть, терпеливо ожидая своего часа. И я, как всегда, ощущал её ледяное дыхание у себя на затылке. Липкое прикосновение небытия, безмолвно напоминающее о том, что нет спасения, что рано или поздно она заберëт меня в свои бесчувственные объятия.       Взгляд скользнул по деревьям, стоящим неподвижно в вечернем мареве. Они казались свидетелями моей тоски, немыми наблюдателями семейной драмы. Хотелось крикнуть, рассказать им о своей боли, выплеснуть свои эмоции, но я знал, что они вряд ли мне ответят. Только ветер шелестел листвой, унося мои невысказанные слова куда-то в пустоту.       Тяжело вздохнув, я отвернулся от окна, чувствуя себя морально опустошëнным. Так продолжаться больше не может. Нужно что-то предпринимать, чтобы выбраться из этого болота отчаяния, но у меня не было сил. Любая попытка казалась бессмысленной борьбой с ветряными мельницами.       Медленно, словно во сне, я подошëл к столу и включил лампу. Тусклый желтоватый свет выхватил из полумрака разбросанные учебники и тетради.       — Тебе нужно учиться, а не шляться где попало, щенок ты сопливый! — вновь всплыли в памяти слова отца. Ирония судьбы: учëба, которая должна была отвлечь от всего нехорошего, казалась сейчас непосильной ношей.       Взяв в руки карандаш, я машинально открыл тетрадь и начал что-то рисовать. Бессмысленные линии и фигуры постепенно складывались в абстрактный узор, отражающий царящий в моей душе хаос. Похоже на рисунок шизофреника, однако в этом сумбурном наброске было больше, чем во всех словах, сказанных за день.       Закончив рисовать, я отложил карандаш и закрыл глаза. В голове наступила тишина. Надеюсь, завтра дела будут обстоять получше. Может быть, я найду в себе силы пережить очередную бурю. А пока я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

***

      Это утро оказалось мерзким и липким, словно пролитая на пол газировка. Воздух, казалось, загустел, наполняя лëгкие влажной ватой, и каждый вдох давался с трудом. До сих пор серое небо, низкое и давящее, словно крышка гроба, обещало затяжной и нудный дождь.       Я стоял возле своего шкафчика, собирая нужные учебники. Ощущение тяжести в голове и ногах. Будто всю ночь таскал мешки с цементом. Любая попытка сделать хоть что-нибудь требовала неимоверных усилий. Тело протестовало, мозг отказывался включаться. Холодный пот покрывал кожу, вызывая неприятное ощущение.       Меня ждал ещë один день, наполненный серостью и безысходностью. День, похожий на все предыдущие. День, который нужно просто пережить. Учëба, которая с каждым днëм начинает бесить меня всë больше и больше; люди, которых я презираю; дело, которое казалось мне бессмысленным. Замкнутый круг. Ежедневная рутина, высасывающая из меня жизнь.       — Привети-ик, Очо! — знакомый, до невозможности приторно-сладкий голос, от которого зубы сводит. Как будто мëд смешали с гнилью. Аж противно стало.       — Тобиас Уилсон, — я постарался как можно правдоподобнее улыбнуться, хотя моя улыбка больше напоминала звериный оскал. Пусть этот придурок свалит куда подальше. Дышать будет легче.       — Есть предложение одно, — он облизнул свои сухие губы пухлым липким языком. От этой сцены мой желудок скрутился в трубочку, угрожая выдворить наружу мой завтрак. — Хочешь заработать пару долларов?       — Заработать? Ты, блять, серьëзно? — я скептически изогнул левую бровь, разглядывая Тобиаса. Он был тем ещë волком в овечьей шкуре, и его предложения редко заканчивались чем-то хорошим. Но чëрт возьми, деньги бы мне сейчас не помешали.       — Не ссы, Очо, ничего криминального, — хихикнул Уилсон, похлопав меня по плечу. — Просто нужно кое-что передать одному человеку. Ничего сложного, зато пара баксов у тебя в кармане.       В моëм сознании боролись невидимые ангел и демон. Первый кричал о том, что это ловушка, что Тобиас втянет меня в какую-нибудь дерьмовую историю. Второй же шептал о том, что это прекрасный шанс выбраться из той серой рутины, которая меня душила, словно удав свою жертву. Шанс почувствовать себя хоть немного живым в этом болоте.       — Я подумаю, — ответил я, стараясь сохранить нейтральный тон. В голове уже начали выстраиваться возможные сценарии и, к сожалению, большинство из них заканчивались плачевно.       — Конечно подумай, — прыснул Тобиас, подмигнув мне. — Я буду ждать тебя после уроков возле спортзала.       С этими словами он удалился, оставив меня наедине со своими мыслями и мерзким ощущением предстоящей неприятности. Это утро, казалось, не собиралось отпускать меня. Я снова посмотрел на свои учебники, но текста на страницах становилось всё меньше, а шум вокруг все громче. В голове витали обрывки мыслей, как будто распавшиеся на куски старые газеты, и я только успевал их подхватывать.       Назойливый звонок вцепился в барабанные перепонки, действуя мне на нервы. Надо идти на урок и слушать монотонную, душную речь мисс Симиан. На кой хер мне вообще сдалась эта физика с этими ебучими формулами, от которых взрывается мозг? Я и без того учусь нормально.       Вместо того, чтобы пойти в класс, я решил погулять по заднему двору школы. Здесь так хорошо, особенно когда никого нет. Можно со спокойной душой вдохнуть полной грудью свежий воздух и просто изучать небо. А если ещë и солнце выглянет, будет вообще здорово. Люблю солнце.       Боковым зрением я уловил знакомую белобрысую макушку в одном из окон на первом этаже. Не стал сильно заострять на этом внимание, но мне почему-то безумно захотелось встретиться с Бобертом. Поболтать обо всëм на свете. Возможно, вместе подкрепиться в столовке. Но как бы мне не было с ним хорошо, я знал, что не достоин его.       Потому что я тряпка. Самая настоящая половая тряпка. Вместо того, чтобы прорабатывать свои проблемы и двигаться вперëд, я пускаю всë на самотëк и позволяю другим вытирать о себя ноги. Мебель, которую сколько не двигай, она какой была, такой и остаëтся.       Единственная причина, по которой я до сих пор держусь на плаву, — это Боберт. Иногда мне кажется, что он больше моя семья, чем те, кто дал мне жизнь. Ведь правду говорят: «Семья не тот, кто тебя родил, а тот, кто готов понять и принять тебя таким, какой ты есть».       Каждый раз, когда я смотрю на Боберта и понимаю, что его присутствие — это не просто отдушина, это возможность увидеть мир под другим углом. Он словно линза, сквозь которую обыденные вещи обретают новый смысл, а тьма кажется чуть менее густой. Его светлая улыбка, умные глаза, в которых всегда можно найти поддержку. Если бы не он, я бы давно скатился на самое дно.       Интересно, что я испытываю к нему?       Он мне друг? Однозначно, вот тут вопросов вообще нет.       Что-то большее? Даже не знаю. А может быть, знаю, просто боюсь себе в этом признаться.       Мне ещë предстоит разобраться в собственных чувствах. В любом случае, передо мной стоит довольно непростой выбор: либо испортить жизнь Боберту, либо себе. Но если рассуждать в таком ключе, то лучшим вариантом будет испортить еë себе.       Не стоит втягивать Сиксби в свои проблемы. Он заслуживает лучшего.       Я зарылся лицом в воротник куртки, пытаясь укрыться от пронизывающего до костей ветра и своих мыслей. Нужно было в срочном порядке принять решение.       Отказаться от предложения Тобиаса?       Безопасный вариант, но и шанс остаться в этой унылой трясине.       Согласиться?       Риск, потенциальная опасность, но, возможно, и глоток свежего воздуха.       Чтобы не терять время зря, я направился в туалет. Сейчас мне нужно разобраться в себе. Я чувствовал себя загнанным в угол, словно мышь, попавшая в мышеловку. Эта школа, этот город, моя жизнь — всë давило на меня, не давая права даже сделать вдох. И предложение Тобиаса, как бы опасно оно не было, казалось единственным способом вырваться из этого дерьма.       Зайдя в уборную, я первым делом умылся и тщательно помыл руки. Но даже холодная вода не смогла привести меня в чувство. Я по-прежнему чувствовал себя так, будто меня пожевали и выплюнули. После посмотрел на себя в зеркало. Измученный взгляд, вечно взъерошенные чëрные волосы, покрасневшие от недосыпа глаза, острые скулы и шрам над бровью, полученный в одной из уличных драк.       Это был я, Очо Тутморсел.       И я знал, что мне нужно делать. Не ради денег, не ради адреналина, а просто чтобы почувствовать себя живым. Чтобы доказать самому себе, что я способен ещë на что-то.       Решение пришло внезапно, как раскат грома. Я соглашусь на предложение Тобиаса. Рискну. Пусть будет, что будет. Лучше рискнуть и прогореть, чем всю оставшуюся жизнь жалеть об упущенном выборе.       Выйдя из туалета, я увидел, что давно прозвенел звонок, и толпы школьников ощутили этот дурманящий вкус свободы. Невольно поморщившись от такого скопления людей, я почувствовал, как в моей груди зажглась искра. Может быть, это безумие, но это моë персональное безумие. И я намерен прожить его на полную катушку.       Теперь осталось только пережить этот день, а после…       После начнëтся самое интересное.