Израненное сердце

      Я стоял под раскалëнными струями душа, как в кипящем котле, словно грешник, попавший в ад и обречëнный на вечные страдания за всë, что он сделал при жизни. Клубы пара, густые и непроницаемые, вздымались над поверхностью, застилая душевую кабину призрачной пеленой, сквозь которую проступали очертания преисподней.       Сегодня и без того день вышел тяжëлым, поэтому я был до безумия рад остаться у Боберта. Не хотелось в тысячный раз выслушивать от родителей, какой я отвратительный сын, ошибка природы и вообще лучше бы моя мать тогда сделала аборт. Не в этот раз.       Вода жадно пожирала кожу, оставляя на ней алые клейма, но лишь в этом мучительном очищении я надеялся смыть с себя скверну, что проникла глубже плоти. Она расползлась по венам, отравила душу, пропитала каждый атом тела ядовитой ложью.       Это была липкая, удушающая мерзость, сотканная из нитей предательства и терзающих меня изнутри сожалений. Я чувствовал еë гнилостный, металлический привкус на языке, ощущал запах обваренной кожи и дешëвого мыла, видел еë зловещие отблески сквозь запотевшее стекло — отражение собственной падшей души.       Перед глазами снова и снова мельтешили кадры произошедшего. Хищно улыбающаяся рожа Тобиаса. Приставленное к виску дуло пистолета. Липкий страх, сковавший всë тело от кончиков пальцев до корней волос.       — Ты же знаешь, что я всегда на шаг впереди, — всплыли в памяти слова Тобиаса, чëткие и ясные, будто только что произнесëнные. Напоминание о собственной глупости. Спасибо, я и с первого раза понял.       Понял, что предал Боберта. Предал дружбу. Предал доверие. Подставил под удар. И теперь он, как мой лучший друг, будет расплачиваться за мои ошибки. Я знал, что он это просто так не оставит, что он отомстит Тобиасу за меня. И от этой мысли становилось только хуже. Потому что я знал, что будет дальше. Новые жертвы, новая кровь. И всë из-за меня.       Стиснув зубы, я продолжил тереть мочалкой своë тело, плевав на то, как оно вспыхивает багровым пламенем под напором. Сначала лишь неприятное покалывание, вскоре переросшее в жгучую, нестерпимую боль. Я продолжал, одержимый безумным желанием выскоблить себя добела, стереть в порошок.       Каждое движение мочалки напоминало лезвие, срезающее мою чувствительную плоть сантиметр за сантиметром. Я тëр до красноты, до скрипа костей, мерзкого, противного, эхом отзывающегося в висках. В голове пульсировала лишь одна мысль: избавиться.       Избавиться от воспоминаний, впитавшихся в меня, словно яд, прилипших, как жвачка. Я жаждал содрать их вместе с кожей, вырвать с корнем, будто ядовитые лианы, паразитирующие в моей душе.       Однако, с каждой минутой мне становилось всë хуже и хуже. Вместо желанного освобождения, лишь усиливалось давящее чувство скверны, липкой, омерзительной. Словно меня вымазали гнилью изнутри, заразой, что не смыть ни слезами, ни покаянием. Это ощущение превращалось в пытку, разъедающую душу, словно кислота.       Я пытаюсь отмыть не плоть. Я сражаюсь с бездной внутри — с собственной совестью. Она источена виной, разъедена стыдом и безысходностью, как старый клинок ржавчиной. И я понял, что ярость и жар — бессильны против этой внутренней мерзости.       Усилия тщетны. Отмыть себя от этого груза, от этих призраков, от этого чувства вины — невозможно. Я заперт в этом кошмаре, обречëнный вечно нести его на себе, как прокажëнный — колокольчик.       Казалось, каждое моë движение, каждая попытка бегства, лишь затягивала петлю. Словно тонущий в болоте отчаяния, я бился в агонии, но вместо спасения, всë глубже погружался в эту вязкую, зловонную трясину.       Она не просто пачкала кожу — она проникала вглубь, отравляя каждую клетку моего существа, словно смертельный газ, расползающийся по тёмным коридорам разума. Мысли сбивались, сознание меркло, и я чувствовал, как личность растворяется, превращаясь в бесформенное, серое нечто.       И в этот миг меня поразило осознание, обжигающее своей безжалостной правдивостью, точно удар хлыста. Я больше никогда не буду прежним. Никогда не смогу искупить этот грех, это падение.       Он въелся в меня, не просто как краска, а как клеймо, выжженное калëным железом на сердце. Я чувствовал этот жар, эту невыносимую боль, будто каждая буква этого клейма — символ моего позора — навсегда впечатывалась в моë сознание. И это клеймо не сотрëтся временем, не померкнет, а будет вечно пылать, напоминая о моей низости, моей слабости, моей обречëнности.       Выключив дрожащими руками воду, я рухнул на кафельный пол, обессиленный и опустошëнный. Холод плитки пробрал до костей, контрастируя с обжигающим жаром внутри. Я лежал, уставившись в потолок, не в силах пошевелиться, словно парализованный не физически, а морально.       В голове гудело. Не от боли — она стихла, оставив лишь тупую ноющую пустоту. Гудело от осознания. От понимания того, что все мои попытки смыть грязь оказались тщетными. Я не очистился. Я лишь усугубил ситуацию, превратив самобичевание в ещё один слой скверны, облепивший мою душу.       Внезапно, за дверью послышались шаги. Медленные, размеренные, с характерным скрипом половиц. Боберт. Он пришёл проведать меня. Я знал это инстинктивно. И страх вернулся, но уже не липкий и сковывающий, а холодный, расчётливый. Страх перед последствиями.       Я попытался подняться, но тело отказывалось слушаться. Ноги подкосились, и я снова рухнул на пол, издав короткий стон. Шаги приближались. Я закрыл глаза, ожидая неизбежного. Ожидая гнева своего лучшего друга, его справедливого возмездия.       Дверь в ванную открылась. В проёме стоял Боберт. Он не кричал, не угрожал. Его лицо было непроницаемым, словно высеченным из камня. В руках он держал стакан с водой и полотенце.       — Ты в порядке, Очо? — тихо поинтересовался он, без всякого упрёка. Голос его звучал глухо, устало.       Я не ответил. Не мог. Слова застряли где-то глубоко внутри, погребённые под слоем стыда и отчаяния, что сдавил грудь подобно ледяной глыбе, перекрывая доступ к кислороду.       Боберт подошел ближе и опустился на корточки рядом со мной. Он протянул мне стакан с водой. Я взял его дрожащими руками и жадно выпил залпом. Вода была прохладной и освежающей, но не смогла утолить внутреннюю жажду — жажду искупления, которую я знал, что никогда не удовлетворю.       — Ты слишком увлёкся, — сказал он, вытирая полотенцем мои мокрые волосы. Его прикосновения были лёгкими и осторожными, как крыло ангела, словно он боялся причинить мне боль. — Это не поможет. Ничего не поможет, кроме принятия. Принятия того, что ты сделал. И ответственности за свои действия.       Я снова закрыл глаза. Он прав. Все мои муки, все самобичевания — лишь жалкая попытка убежать от реальности. От себя самого.       — Что будет дальше? — прошептал я, не открывая глаз.       — Дальше? Дальше мы будем разбираться с последствиями. Вместе. Ты не один. Но ты должен понимать… — на секунду Боберт сделал паузу, подбирая нужные слова. — Тобиас не остановится. Он продолжит играть в свои игры. И нам придётся ему противостоять.       По моей спине пробежал холодок. Я ощутил себя новорождëнным младенцем, выброшенным в жестокий мир. Мир, где предательство и насилие — обыденность, а надежда — не больше, чем иллюзия. Мир, в котором я больше не знал своего места. Как я смогу противостоять Тобиасу, если сам загнал себя в это болото?       — Ты сильный, — сказал Сиксби, словно прочитав мои мысли. — Ты просто сейчас не видишь этого. Но ты должен найти в себе силы. Ради себя. И ради меня.       Я открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде я увидел не осуждение, а сочувствие. И надежду. Слабую, мерцающую, но всё же надежду.       Может быть…       Может быть, он прав.       Может быть, еще не все потеряно.       Может быть, я смогу искупить свою вину.       Не смыть её, нет.       Но хотя бы попытаться сделать мир немного лучше, чем он был до того, как я совершил роковую ошибку.       Я глубоко вздохнул и почувствовал, как в груди зарождается крошечный огонёк — не жар самобичевания, а тихий, робкий свет решимости, что передавался мне от Боберта, словно пламя от костра.       — Я попробую, — наконец разрушил это оглушительную тишину я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно убедительнее, как можно спокойнее. — Я постараюсь.       — Вот, возьми, — с этими словами Сиксби протянул мне висящие на батарее чистую хлопковую футболку и шорты из лёгкой ткани, немного потёртые, но всё равно очень комфортные. Исходящий от них аромат свежести, цитрусов и лёгкого морского бриза был чем-то по-настоящему особенным. Не просто запахом одежды, а эхом воспоминаний, общих моментов, проведённых с Бобертом. Он всегда был таким… простым, надёжным, словно маяк в бушующем море.       — Спасибо, — пробормотал я, чувствуя себя немного легче, хотя груз вины всё ещё давил на плечи.       Боберт молча помог мне подняться. Я пошатнулся, но он уверенно подхватил меня, поддерживая под руку. Его сила ощущалась как нечто большее, чем просто физическая поддержка — это была поддержка духа, обещание, что я не останусь один в этой борьбе.       Мы медленно покинули ванную. В гостиной нас ждал полумрак и тишина: только за окном до сих пор барабанил холодный дождь, накрывая мир за пределами этого дома своим неразборчивым шёпотом. Каждый мой шаг был довольно осторожным и неуверенным, будто я боялся споткнуться о собственные мысли и в очередной раз разбиться на тысячу осколков. Я смотрел на Боберта, пытаясь прочесть в его глазах ответы на мучившие меня вопросы. Но там было всего лишь сочувствие и усталость. Я знал, что ему тоже тяжело. Моя ошибка задела не только меня самого, но и его. И теперь нам придётся вдвоём разбираться с этим клубком проблем, который я собственноручно затянул.       Боберт усадил меня в кресло и накрыл тёплым пледом. Затем молча принёс чай и сел напротив. Мы долго сидели, не произнеся ни слова. Слова в данной ситуации были излишни. Всё, что было нужно, уже сказано.       Чай оказался крепким и сладким, с привкусом лимона и чего-то травяного, неуловимо знакомого. Я сделал ещё один глоток, чувствуя, как по телу растекается тепло, разгоняя остатки холода, что спрятались в самых укромных уголках души. В чашке виднелось моё отражение — размытое, искажённое. Это был я, но словно чужой. Словно меня подменили. Словно старый я всё же получил от Тобиаса пулю в лоб и испустил дух. И осталась от меня только внешняя оболочка, которая кое-как продолжает двигаться и за этот промежуток времени прилично изменилась. Пережитое оставило отпечаток, который, я знал, ничем не стереть.       — Тобиас… — слетело с моих губ. Имя этого мерзкого подонка эхом отзывалось у меня в голове, точно зловещий колокол, отсчитывающий время до неминуемой беды. — Чего он хочет от меня? Зачем ему все это?       — Я не знаю точно, Очо, — вздохнул Сиксби, его лицо вновь стало непроницаемым. — Он всегда был… непредсказуем. Но я думаю, что дело в контроле. Во власти. Он любит видеть, как люди страдают, как они ломаются под давлением. И он считает, что ты — его идеальная жертва. Ты слишком добр, слишком честен, чтобы выдержать его игры.       Его слова прозвучали как приговор. Я знал, что он прав. Моя наивность и привычка быть сам по себе всегда были моей слабостью. И Тобиас воспользовался моими слабостями, чтобы загнать меня в ловушку.       — И что нам делать? — спросил я, чувствуя, как надежда медленно угасает, словно спичка.       Боберт посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, выхватывая мимолётные тени, трепет ресниц, едва уловимые признаки волнения. Он словно пытался прочитать между строк моей плоти, проникнуть сквозь броню молчания, чтобы заглянуть в бездну моей души, обагрённой пятнами вины и ненависти к себе.       — Для начала тебе нужно отдохнуть, — его голос напоминал колыбельную, что пела мне в детстве мама. — Выспись. Наберись сил. А завтра мы будем думать. Нам нужно понять, чего добивается Тобиас, и какие у него есть козыри. И найти способ переиграть его. Это будет непросто, Очо. Очень непросто. Но сдаваться мы не имеем права.       Я кивнул, чувствуя, как усталость берёт надо мной вверх. Слова Сиксби вселяли в меня слабую надежду на благоприятный исход этого конфликта, однако страх, будто голодный хищник, всё ещё преследовал меня по пятам. Я боялся, что Тобиас найдёт способ обвести нас вокруг пальца. И тогда останутся от нас только косточки.       Боберт помог мне дойти до спальни и уложил в кровать. Он накрыл меня одеялом и выключил свет, оставив лишь тусклый свет от ночника в углу комнаты. Довольно слабый, но дарящий ощущение безопасности.       Я закрыл глаза, стараясь выбросить из головы все негативные мысли. Но сна не было ни в одном глазу. Мне в срочном порядке нужен был здоровый сон, вот только… Как можно расслабиться, когда над тобой нависла угроза в лице Тобиаса? Как можно забыть о том, что ты сам навлёк на себя беду?       — Всё будет хорошо, — шепнул Сиксби, усевшись на краешек кровати рядом со мной. Судя по его напряжённому выражению лица, он тоже просчитывал все возможные варианты дальнейшего развития событий. Я знал, что он искренне переживает за меня. И это чувство было для меня самым серьёзным испытанием. — Я рядом. Я не позволю этому мерзавцу причинить тебе боль.       Лёжа в темноте, я впитывал тепло его руки. Целиком и полностью. Это был мой личный оазис, дурманящий нектаром зависимости, моë спасение в бушующем море, мой дом — тихая гавань, где шторм стихал, едва коснувшись берега. И этого было вполне достаточно, чтобы на мгновение унять тревогу. Я прикрыл глаза и попытался визуализировать в памяти что-то хорошее: прыжки по лужам, поход в Дейзилэнд, безумные эксперименты Яйцеголовых. Но каждый раз моральное истощение рисовало жуткий портрет Тобиаса: его леденящий душу взгляд, зловещую улыбку, приставленное к виску дуло пистолета… Мне стало не по себе.       — Попробуй дышать глубже, Очо. Сосредоточься на моём голосе, — Боберт начал медленно и ровно дышать, и я старался повторять за ним. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Постепенно дыхание выровнялось, и тело немного расслабилось.       И я погрузился в глубокий, беспокойный сон.

***

      Я давно перестал запоминать свои кошмары. Даже те, что раньше я регулярно видел и помнил от начала до конца. В какой-то момент все мои сны стали напоминать растекающуюся кляксу на чистом листе бумаги или тёмную плесень на некогда белоснежных обоях.       Это утро, как всегда, навалилось на меня всем своим весом, хороня под грудой невыносимых воспоминаний и шокирующих потрясений. Оглушительная мелодия будильника вывела меня из липких объятий Морфея, разрывая хрупкую ткань сна на мириады острых осколков, вонзающихся в истерзанные виски. Сердце пропускало удар один за другим, точно двигатель от выжатой до упора педали газа, дыхание сбилось, а по телу будто проехались катком. Меня знобило от блуждающего по квартире холода, что приклеился к моей коже подобно зловонному запаху, исходящему от разлагающегося трупа, холодный пот пропитал одеяло, подушка намокла от слёз, а онемевшие ноги простреливало судорогой, выбивая искры боли из каждого удара. Я издал приглушённый стон, потянулся, чтобы снять напряжение, и резко открыл глаза. Мир, к сожалению, не стал ярче и добрее, но я этого и не ждал, потому что давно разучился встречать новый день с надеждой.       Потянувшись к телефону, я выключил будильник и попытался сесть, но в этот момент меня пронзила острая боль. Похоже, мигрень решила преподнести мне «приятный» сюрприз. Перед глазами плясали чёрные точки, а в ушах звенело, словно внутри головы кто-то изо всех сил стучал молотком по наковальне.       Охуенное начало дня, ничего не скажешь.       Медленно, будто требующий смазки механизм, я поднялся с кровати и потопал в ванную. Быть может, хоть холодная вода приведёт меня в чувство. По ту сторону зеркала на меня смотрел отражение человека, которого я с трудом узнавал. Покрасневшие глаза, бледная кожа, растрёпанные волосы — портрет бессонницы и внутренней борьбы с самим собой. Я плеснул холодной водой в лицо, в надежде смыть остатки кошмара и хотя бы чуть-чуть освежить разум. Зубная щётка прошлась по зубам механически, словно выполняя свою рутинную повинность.       В кухне Сиксби уже хлопотал у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Воздух наполнился запахом овсянки и кофе, но аппетита не было от слова совсем. Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом, и в его глазах я уловил что-то похожее на беспокойство.       — Доброе утро, Очо, — тихо произнёс Берт, поставив завтрак передо мной. — Как спалось?       — Как обычно, — буркнул в ответ я, не желая вдаваться в подробности. Ложь сейчас была бы ни к чему. Потому что Боберт всё видел. И всё знал.       Овсянка оказалась безвкусной, как картон. Я вяло поковырял хлопья ложкой, но больше одной ложки так и не смог осилить. К горлу подкатил ком, перекрывая доступ к кислород. Даже кофе не принёс мне облегчение, оставив лишь горькое послевкусие на кончике языка. Я чувствовал, как Сиксби наблюдает за мной, но не поднимал глаз.       Зачем мне это?       Чтобы увидеть в его взгляде жалость?       Или что ещё хуже, страх?       — Тебе нужно поесть, Очо, — мягко сказал он, присаживаясь напротив. — У тебя совсем нет сил.       Я молча покачал головой, отодвигая в сторону тарелку. Боберт тяжело вздохнул, но настаивать не стал. Он знал, что когда я в таком состоянии, меня лучше не трогать. Некоторое время мы сидели в тишине, каждый погружённый в свои мысли. Он допивал свой кофе, а я смотрел в окно, наблюдая за тем, как просыпается Элмор. На улице уже вовсю кипела жизнь, люди спешили по своим делам, даже не подозревая, что в этой квартире разворачивается драма.       Тишину разорвал внезапный звонок телефона. Я вздрогнул, как от удара током. Сиксби вопросительно взглянул на меня и протянул руку к аппарату. Но я его опередил. И взяв трубку, услышал тот самый леденящий душу голос, что преследовал меня и во сне, и наяву:       — Приветик, Очо. Рад слышать, что ты жив и здоров. Надеюсь, ты хорошо выспался? Потому что я уверен, что этот день запомнить надолго, впрочем, как и вчерашний. Жду тебя сегодня на том складе, куда ты в прошлый раз занёс тот пакет, который я тебе дал. После уроков. Не вздумай опаздывать. И не бери друзей, иначе пеняй на себя, — и связь резко оборвалась. Телефон выпал из моей руки. Я был в таком шоке, что даже потерял связь с реальностью.              Мне конец.