almost there

Чан попадёт в ад. Он плохой друг, плохой сосед по комнате и плохой хён. В целом, он плохой человек. Его наушники с шумоподавлением смотрят на него со стола. Именно для этого они у него есть — чтобы надевать, когда его лучший друг приводит домой своего парня, а Чан оказывается в квартире. Это их единственное настоящее предназначение. Но несколько минут назад Минхо сказал: «Ну же, малыш, не бойся, ты не сделаешь мне больно, обещаю». И после этого он замолчал. Остался только Джисон. Чан возбужден до боли. Если бы ему пришлось гадать, он бы сказал, что Джисон сейчас сидит на лице Минхо. Может быть? Наверное? Это первая поза, которая приходит Чану в голову после услышанного. И, боже, что это за картина. Он закрывает глаза и так ясно представляет золотистую кожу бедер Джисона, обхватывающих голову Минхо. Руки Минхо скользят по аппетитным ягодицам и тонкой талии, направляя его. Джисон, весь дрожа, сидит сверху, прижимаясь сильнее. Чан вжимается в подушку под бедрами, и зарывается лицом в другую. Почему они это делают? Они знают, что он дома? Это специально? Они даже не пытались говорить шёпотом, и Джисон точно сейчас не старается быть тише. Лёгкие прерывистые вздохи и высокие всхлипы доносятся до Чана, и он сжимает простыни в кулаках так сильно, что становится больно. Ему так знакомы нытье и мольбы Джисона, что после сегодняшнего он не сможет смотреть ему в глаза, когда тот снова будет ныть, чтобы Чан заплатил за его кофе. Дело не в этом. Этого не может быть, что они делают это нарочно. С тех пор, как Джисон начал встречаться с Минхо, они всегда относились к нему с большим уважением. Всякий раз, когда они уединялись в спальне Джисона, Чан никогда не сталкивался с подобным. Так что дело точно не в этом. Они просто не знают, что он дома. А это только усугубляет тот факт, что он так сильно возбужден и даже не пытается их игнорировать. Если бы они знали, что бы они сказали? Минхо посмотрел бы на него с отвращением? Они знакомы всего несколько месяцев, но Чан считает, что они хорошо ладят. А Джисон… Господи, Чан даже боится представить, что почувствовал бы Джисон. Они ведь знают друг друга с университета. — Ах, хён, твой язык, блять! — говорит Джисон, разрушая мир Чана до основания. Блять. Он в полной заднице. Его член дёргается. — Глубже, пожалуйста, ох… Вот так, так. Так хорошо. Ладно, ясно. Ему придётся переехать. Найти работу за границей. Вернуться в Австралию. Другого выхода нет. Значит Минхо хорош в римминге, он хорошо владеет языком. Это открытие. Чан никогда особо не задумывался об этом. У него красивые губы, это да, но на этом его наблюдения заканчивались. Потому что думать о парне своего лучшего друга подобным образом странно и жутко. Думать о своём друге — не лучше. Джисону нравится язык Минхо. Ладно. Чан сможет жить с этой информацией. Это не меняет его жизнь, он просто драматизирует. Конечно, они занимаются сексом, он это знает. Очевидно, что Джисон взрослый сексуально активный человек. — Пожалуйста, ты заставишь меня кончить, — стонет он. Иисус Христос. Ну, Чан уже перешёл множество границ, так что останавливаться прямо сейчас нет смысла. Ты не можешь сказать: «Да, я слушал, как вы занимаетесь сексом, но остановился до того, как ты собирался кончить, клянусь. Всё нормально, я адекватный». Это так не работает. Чан зажмуривается и представляет, как Джисон трахает себя на языке Минхо. Как следует седлает лицо Минхо, если это то, что они делают прямо сейчас. Минхо не может дышать и получает от этого удовольствие. Это хорошо, Джисон заслуживает, чтобы о нём хорошо заботились. Чан двигает бёдрами, и его член болит там, где он зажат в нижнем белье. Это пытка. — Хён, хён, я… кончаю, почти, так близко, да, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…– в его голосе столько отчаяния. Чан сходит с ума. Это слишком очевидно, когда оргазм накрывает Джисона — его голос срывается, и он снова и снова издаёт эти тихие, рваные звуки. Чан больше не способен ясно мыслить. — Хороший мальчик, — мурлычет Минхо. Конечно, Джисону нравится, когда его хвалят в постели. Это должно было быть очевидно всем, кто с ним знаком. — Теперь позволишь хёну трахнуть тебя? Уже? Чан тихо смеётся в подушку. Восстановительный период Джисона — точно не то, о чём ему стоит думать прямо сейчас. Нравится ли тому, когда немного больно? Минхо часто так делает, доводит до предела, перевозбуждает? Сначала сводит его с ума одним языком, а потом берёт целиком? Чёрт, как он вообще в это вляпался? — Пожалуйста, — голос Джисона срывается, дыхание сбито. Он звучит так устало… и всё равно жаждет большего. — На четвереньки, чаги. Ох. Ну, прекрасно. Они переходят ко второму акту представления. Их же, чёрт возьми, разделяет одна стена. Это ужасно для его психики. Он может себе представить, как Джисон встаёт на четвереньки, а Минхо устраивается позади него. Он… большой? Он предпочитает делать это так, трахать сзади? Прижимать Джисона к матрасу, полностью накрывая собой? Чан уверен, что Джисон в постели — избалованный малыш. Он наверняка заставляет Минхо работать за двоих. Если только ему не нравится, когда Минхо командует им, дразнит его, заставляет просить и умолять? Раздаётся резкий звук, и Чану требуется пара секунд, чтобы осознать — Минхо только что шлёпнул Джисона. Это правда произошло. Охренеть. Он переворачивается на спину и так быстро скидывает шорты и боксёры, что едва не вскрикивает, когда ткань задевает его член, болезненно твёрдый, до неприличия мокрый. Футболки на нём уже нет, кожа вспотела. Когда он снова переворачивается на живот, то прикусывает губу — ощущение от давления одеяла на голое тело оказывается слишком приятным. — Чего ты хочешь, Джисон-а? Скажи мне, — голос Минхо звучит тише, но от этого только глубже проникает в кости. — Хён… Ну же, пожалуйста… — Джисон жалобно тянет, и Чан чувствует, как все внутренности сжимаются. — Пожалуйста что, малыш? Говори нормально. Чан сейчас умрёт. — Хочу хёна… Так сильно… Он такой чертовски милый, что у Чана что-то сжимается в груди. Но даже чувство вины за подслушивание друга не перевешивает желания услышать ещё больше. — Мой член? Хочешь чтобы я тебя трахнул по-настоящему? Думаю, ты заслужил. — Да, да, хочу, я был хорошим, пожалуйста. — Здесь, малыш? — Минхо спрашивает, а потом что-то делает, отчего Джисон громко вскрикивает, и Чану приходится зажимать рот рукой. — Тебе нужно, чтобы член хёна оказался здесь? — Да, именно там, пожалуйста, так нужно… — Мммм… Попроси ещё раз, чаги. — Бля… — Чан зарывается лицом в подушку и остаётся так, пока не становится трудно дышать. Джисон довольно быстро срывается на мольбы. — Хён, прошу, трахни меня, пожалуйста… Я пустой, так пусто, не могу… Дай мне свой член, мне нужно…ахх… Чан предполагает, что Минхо исполняет его желание, потому что это звучит так, словно из Джисона вытрахивают весь воздух. Упал ли он уже на постель? Грудь на матрасе, бёдра дрожат? Нравится ли Минхо смотреть, как он входит в Джисона? Он не сводит глаз с дырочки Джисона? Использует ли он достаточно смазки? Насколько это грязно? — Почему ты всё ещё такой… чертовски… тугой? — Голос Минхо звучит так низко, и …вау. Вау. Чан никогда не слышал его таким. Его несчастная наволочка скоро будет безнадёжно испорчена преякулятом. — Ты просто...слишком большой, ох, чёрт. Они звучат так, будто зачитывают сценарий из порно. Чан чувствует, как жар змеится вверх по шее — ему слишком нравится это слушать. — Не слишком большой, — Минхо усмехается и снова шлёпает его. Джисон вскрикивает. — Ровно то, что тебе нужно, да, Джисони? Ты так хорошо принимаешь меня, видишь? Отбросив остатки своего достоинства, Чан просовывает руку между собой и подушкой. Сжимает пальцы в тугое кольцо и двигается членом в него. Кем бы он хотел быть? Минхо или Джисоном? Он действительно не знает. Может, ни тем, ни другим. Может, просто собой, наблюдающим. Может не просто наблюдающим, если бы они позволили. Конечно, они бы не позволили. Они не такие больные, как он. Но… Чан уже слишком глубоко увяз в этом состоянии, он настолько возбужден, что его не особо волнуют технические детали. Как хорошо было бы оказаться между ними. Минхо трахал бы его, а он — Джисона. Или, может, Минхо учил бы его, как нужно трахать Джисона. Или позволил бы Джисону использовать свой рот. Может Минхо позволил бы Чану трахнуть себя. Чёрт, это уже слишком. Ему даже не нужна смазка, он настолько мокрый, что он просто растирает всё по стволу до основания. Дразнит себя, едва касаясь головки, вздрагивает всем телом. Теперь слышно меньше слов, больше секса. Только звук шлепков кожи о кожу. Минхо, должно быть, так сильно сжимает бёдра Джисона. Глаза Джисона, должно быть, так сильно закатились. Чан бы отдал любые деньги, чтобы это увидеть. Минхо — танцор, его выносливость, наверное, просто безумная. — Прогнись для меня. Вот так. Вооооот так, Хани. Хороший мальчик, такой красивый. Он правда красивый. Прелестный. Из тех парней, которых хочется назвать принцессой, особенно когда его волосы отрастают и падают на глаза. Очень красивый. Они оба такие. Джисон как-то признался, что первое, что он почувствовал при встрече с Минхо, была злость — потому что тот слишком красив. И Чан его понимает. Чан трахает свой кулак, но вместо него представляет Джисона. Узкого, податливого, разнеженного языком Минхо, уже пережившего один оргазм. Такого сладкого. Представляет Минхо, жёсткого и настойчивого. Чан сильный, но иногда ему нравится чувствовать себя маленьким в постели. Он бы позволил Минхо согнуть его так, как ему хочется. Встал бы для него раком. Он уже на грани только от одного звука их голосов. Если бы они действительно до него добрались, он, наверное, просто не пережил этого. — Как тебе, малыш? — спрашивает Минхо. — Мм? Расскажи хёну, что чувствуешь. — Хорошо, хорошо, это—ах, чёрт, так хорошо, хён, я такой полный, так хорошо. Бёдра Чана горят от напряжения, пока он приподнимается, подаваясь вперёд. — Да? Мне тоже хорошо. Просто идеален для моего члена. Будто был создан, чтобы принимать его. — Да, да, я создан для этого, создан… — голос Джисона прерывистый, лёгкий, и Чан плывёт от этого звука. Он мог бы слушать его вечно. — Да, создан, чтобы тебя трахали, сладкий. Так хорошо принимаешь, так приятно звучишь. Он действительно звучит так. Они оба. Минхо держится увереннее, но даже у него дрожит голос. А Джисон — это просто гулкое эхо из прерывистого дыхания и безостановочного скулежа. — Я хороший. Хороший для хёна. Люблю быть хорошим. — Блядь… — Минхо стонет. Да. Чан согласен. Чёрт, он бы убил за то, чтобы увидеть, как Минхо заставляет Джисона плакать от перевозбуждения. Может, он иногда трахает его до тех пор, пока тот уже не в силах выдерживать, пока его тело не сводит судорогами от слишком многих оргазмов, пока он весь не покрывается потом, слюной и спермой. — Ох, чёрт, я сейчас кончу… — выдыхает Джисон, торопливо. — Уже? — Минхо смеётся. Он, блядь, смеётся. Чан сжимает пальцы крепче, пульсируя в собственной ладони. — Больно, хён, я всё ещё твёрдый после прошлого раза, я не могу, это слишком, ах. — Это мило. Ты можешь кончить, Хани. Но только без рук. Охренеть. Чан думает, пытается ли Джисон дотянуться до себя. Останавливает ли его Минхо? Заламывает ли запястья за спину? Держит его, пока Джисон извивается от желания? Или, может, он хороший мальчик и беспрекословно слушается. Покорный своему хёну. Даже не пытается, просто вцепляется ладошками в простыни и позволяет Минхо провести его через это. Чан прислушивается, падая на спину. Запыхавшийся, липкий от пота, с туманом в голове. Он так сильно хочет трахнуть Джисона. Хочет трахнуть Минхо. Хочет, чтобы они вдвоём трахнули его. Всё равно как, всё равно кто. Пусть используют его, как им угодно. — Ну же, — Минхо стонет. Чан щиплет себя за сосок, надрачивает быстрее. — Ну же, малыш. Дай мне почувствовать. Ты же можешь быть хорошим для хёна? Джисон уже не в силах говорить. Будто пытается что-то сказать, но из горла вырывается только жалобное хныканье. И снова Чан безошибочно понимает, когда его накрывает — голос взлетает на невозможную высоту. Если бы это был кто-то другой, Чан подумал бы, что он притворяется. По крайней мере, немного преувеличивает. — Вот так. Блядь, — Минхо хрипло выдыхает и продолжает двигаться, его бёдра снова и снова прижимаются к заднице Джисона. Чан так близко, что может это почти почувствовать. Ему тоже нужно это услышать. Он зашёл слишком далеко, он хочет испытать всё. — Блядь, блядь, Джисон, ах… — В меня… — Чан не знает, откуда у Джисона ещё берутся силы говорить, но он благодарен за это. — Кончи в меня, наполни меня, Минхо-хён, чаги, по—пожалуйста, боже, внутрь… — Малыш, — его голос полон боли. Чан сгибает ноги в коленях, подаётся вперёд, двигаясь быстрее. — Малыш, я… Так, что будет вытекать из тебя, бля, Хани, чёрт… Он будто теряет воздух. Чан кончает в тот же миг, когда Минхо наполняет Джисона. Всё разливается по его руке, животу, груди. Звуки шлепков прекращаются, и сквозь звон в ушах Чан улавливает только их бешеное дыхание. Он старается сдержать своё, сохранить всё это в тайне. Он вымотан, опустошён, вдруг смертельно сонный, как всегда после оргазма. Это пройдёт, он знает. Нужно лишь несколько минут, чтобы тело снова включилось. Он лениво возится с каплями спермы на животе, раздвигает пальцы, наблюдает, как тянутся тонкие нити. Затем они снова заговаривают. — Люблю тебя. — И я тебя, хён. Чан тихо смеётся над собственными страданиями.