been there before

Минхо этот город ненавидел всей душой так же сильно как и любил. Сложно не любить место, в котором осталась вся твоя юность. Сложно не любить то, что хранит все твои счастливые воспоминания, твои первые взлеты и первые падения. Минхо долгое время пытался этот город по-настоящему ненавидеть. Старался о нем лишний раз не вспоминать, не позволял мыслям пробежаться в голове по знакомым улицам. Не пересматривал старые фотографии, но и никогда их не удалял. Ему казалось, что если он заменит любовь на ненависть, то мерзкая тоска превратится в тоскливую мерзость. И тогда ему не будет так плохо. Тогда у него не будет соблазна вернуться. Минхо до ужаса боялся, что мысли о родном городе – сладкие, теплые, любимые мысли – доберутся до него, когда у него больше не останется сил бороться. Он боялся, что однажды ночью, когда усталость и жалость к себе победит его желание воевать дальше, он сдастся в руки тоске и уедет в то место, которое когда-то звал домом. Но вся шутка была в том, что пока Минхо думал, что успешно от этой тоски убегал, оставляя ее позади, на деле же оказалось, что она никогда сзади и не стояла. Она всегда ждала его впереди. Минхо приехал вчера. Он не знает зачем. Смотря на свое отражение сейчас, Минхо думает, что это был крайне тупой поступок с его стороны. Он никому не сказал. Просто купил билет ночью, собрал сумку и утром уже стоял на вокзале. То, чего семнадцатилетний Минхо боялся больше всего, случилось с ним в двадцать два, и неважно, как сильно он пытался от этого убежать. Не зря же говорят, что от себя не убежишь. Заселяться в хостел казалось странным и неправильным. Как минимум, потому что где-то на другом конце города находился дом его родителей, где его комната все еще была свободной. Где его всегда ждали в любое время дня и ночи. Было странно ехать на такси и не остановиться у родного двора. Где-то внутри себя он от этого города чего-то ждал. Может, каких-то глубоких осознаний или тайных истин о смысле жизни. Как минимум, все главные герои в дорамах обычно и приходили к чему-то такому, когда на перепутье судьбы возвращались в родной город. Минхо хотелось так же. Хотелось понять, почему все так. И почему с ним. Хотелось впервые за пять лет позволить своим мыслям вернуться к прошлому. Позволить себе остановиться и наконец-то оглядеться. Чтобы понять, сколько же он на самом деле прошел, пока так отчаянно старался не смотреть назад. Минхо смотрел в грязное зеркало, висевшее на двери его номера и не видел никаких истин и смыслов. Видел только себя. Побитого жизнью и большими амбициями. Так себе вид, если честно. Спустя полтора дня он решился выйти на улицу. От вида вокруг по странному противно. И по противному приятно. Минхо никуда не спешит. Он идет медленно, каждый его шаг – выверенное движение. Отчасти потому, что в голове нет пункта назначения. Там вообще больше нет никаких пунктов и никаких назначений в принципе. Несравнимо с тем, что было раньше, когда четкое расписание и большая мечта наполняли каждый его день смыслом и целью. Теперь, когда всего этого нет, он вкладывает смысл в свои движения. В самые простые движения, которые когда-либо исполнял. Шаг. Второй. Правая нога. Левая. Люди обычно не задумываются, как они ходят. Как их ноги позволяют так легко передвигаться чему-то такому огромному, как человеческое тело. Минхо тоже никогда не задумывался. Более того, он и танцевал, не задумываясь. Стоило однажды выучить движение и дальше все шло само. Пока не сломалось. Пока ему не пришлось по-настоящему задуматься, а как же люди все-таки ходят? Как ему теперь ходить? Потому что сейчас каждый его шаг — это выверенное движение ещё и потому, что идет он, прихрамывая на одну ногу. Его тело утратило способность выполнять без запинки даже самое простое движение в человеческой жизни. Он шагает и четко обдумывает каждое напряжение мышц. Он старается не упасть. Он смотрит на свои ноги и не понимает, как они раньше могли танцевать. По-хорошему и по-правильному в его руке сейчас должна была быть трость. Но по-плохому и по-тупому Минхо эту трость целенаправленно оставил в номере. Посмотрел на нее зло перед выходом, мысленно плюнул, выругался не понять на что и вышел за дверь. Он эту палку возненавидел в ту же секунду, как она появилась у него перед глазами. Минхо казалось, что она над ним насмехалась. Упрекала в собственной беспомощности или того хуже – напоминала о жизненных потерях. Возможно, в больнице помимо всего прочего стоило заглянуть еще и в кабинет психолога. Тем не менее, идти Минхо старался уверенно настолько, насколько позволяла боль в ноге. Получалось так себе на самом деле, если оценивать со стороны. Но Минхо со стороны оценить не мог, только изнутри. А внутри у него было слишком много упрямства, чтобы признать свое плачевное состояние. Упрямства у него вообще иногда было через край. Когда он танцевал, ему это помогало. Его отмечали за его способность работать вопреки всему. Когда он попал в больницу упрямство подарило ему возможность ходить. Врачи отмечали его рвение. Хвалили за успехи. Удивлялись, что он не унывал и не сдавался. А Минхо смотрел на них и не понимал, как объяснить, что все это не было рвением. По крайней мере осознанным. Он просто действовал по инерции. Работал на оставшемся упрямстве. Добивался достижений так, как делал это в танцах. Он просто не осознавал, что боролся за возможность ходить. Поэтому теперь, когда Минхо идет, он вкладывает в это смысл. Потому что, когда оставшееся упрямство в больнице закончилось, в нем вдруг закончилось вообще все. Минхо проходит мимо забыто-знакомых зданий. Они все кажутся ему чем-то нереальным. Словно картинки нейросети. Все вроде знакомое, похожее на реальность, но местами проглядывают несостыковки – где-то поменялся цвет стен, где-то старые вывески заменили на новые, где-то они и вовсе исчезли. Минхо это все помнит. Оказывается. Правда, последнее время все хуже и хуже. Отпечаток этого всего в его памяти словно был собран из паззлов. Одна половина из них уже успела потеряться, а вторая порядком выцвести. Минхо впитывает в себя все изменения. Знакомится с городом заново. Собирает новый паззл. Он проходит мимо старого бильярдного клуба, где на первом этаже стояли игровые автоматы. Вывеска с названием выцвела и облезла, окна разукрашены надписями из баллончиков. На стеклянных дверях цепь с замком. Минхо останавливается и вглядывается в здание тщательнее. Старая картинка в голове мешается с новой. Они наслаиваются друг на друга и создают что-то неправильное. Минхо видит пустой первый этаж через пыльные окна и бегущих к автоматам подростков. Их на самом деле нет, но ему кажется, что он слышит отголоски их смеха. Ему кажется, что он слышит свой собственный смех. Такой высокий, прерывистый, с четким «а» на конце. И ещё один. Низкий, немного хриплый, но такой заразительный, что самому хочется хотя бы улыбнуться. Минхо всегда улыбался, когда слышал этот смех. Минхо всегда улыбался, когда Джисон смеялся. Ещё одна причина, по которой Минхо так сильно боялся этого города и невыносимо его любил – этот город познакомил его с Хан Джисоном. Они впервые встретились, когда Минхо перевелся в другую школу. Ему было десять, и для ребенка в таком возрасте это было по большей части странным событием, но не сильно травмирующим. Минхо не был застенчивым ребенком, легко находил общий язык со всеми и был нацелен найти себе классных друзей в новом классе. Амбициозность была в нем с рождения, так что по плану, который он изложил маме перед первым учебным днём, он должен был зайти в класс, представиться, найти человека, который ему понравится, заговорить с ним и стать друзьями. Для маленького Минхо план на вид был идеальным и должен был сработать на все сто. Единственное, Минхо не учел, что первым в расписании стояла физкультура. И что на ней его вдруг никто представлять не стал. Учитель по физкультуре просто отметил его как новенького и начал урок. Тогда Минхо решил, что раз так, то он просто обязан показать себя с лучшей стороны. Особенно учитывая, что его без предупреждения заставили сдавать зачёт по бегу. В этот момент он и познакомился с Хан Джисоном. Правда совершенно не так, как планировал. Десятилетний Джисон как раз таки был застенчивым ребенком, который старался лишний раз не выделяться, но при этом изо всех сил был настроен сдать тот несчастный зачёт. Потом Минхо узнает, что все его рвение было вызвано тем, что родители пообещали Джисону приставку за хорошие оценки по физкультуре. Чтобы хоть как-то замотивировать своего неспортивного мальчика. Но это потом. А в тот конкретный момент, когда прозвенел свисток учителя, Минхо рванул со всех сил. И Джисон тоже. С закрытыми глазами. Не самое лучшее решение, которое обеспечило ему, пожалуй, самое лучшее знакомство. Джисон побежал, потерялся, ушел влево и со всей силы стукнулся Минхо в спину, повалив его на землю и упав сверху. У Минхо пошла кровь из носа – она тогда и так часто у него шла, ничего удивительного, но Джисон об этом не знал, жутко перепугался, заплакал, и их обоих отвели в медпункт. Джисон просил прощения и рыдал так сильно, что в итоге Минхо пришлось его успокаивать. Он пытался объяснить ему, что все нормально, ему совсем не больно, и кровь из носа — это обычное дело. Джисон смотрел на него опухшими красными глазами, с садиной на щеке, вытирая сопли и слезы своей маленькой рукой, и не переставал спрашивать: «Точно? Не врешь? Обещаешь?». Минхо не переставал отвечать: «Точно. Не вру. Обещаю.» А еще, когда Джисон все-таки успокоился, Минхо предложил ему стать друзьями и в тот же вечер привел с собой домой показать братьев-котов и большую коллекцию комиксов. Мама, когда увидела Джисона, который тихо поздоровался и отчаянно прятался у Минхо за спиной, посмотрела на них с сомнением. А когда те рассказали ей историю их знакомства, то ещё и с непониманием. Минхо заверил ее, что все прошло как он и планировал. Сказал, что Джисон ему очень понравился, и теперь они друзья. Мама просто кивнула. Минхо любил вспоминать тот урок физкультуры и дразнить Джисона тем, что тот буквально свалился ему на голову. Или что кровь у него пошла, потому что Джисон сразил его наповал. Джисон с этого всегда смеялся. А ещё стал таскать с собой дополнительную пачку салфеток. Чтобы когда у Минхо шла кровь, протягивать ему одну штуку и говорить, что это все потому что он такой красивый рядом сидит. Потом было много всего. И бильярдный клуб в том числе. Не он сам, а автоматы, которые хозяин закупил специально для детей и расположил на первом этаже. Минхо промаргивается и видит их с Джисоном в отражении пыльных окон. Они подростки. Соревнуются в шутерах, громко смеются. Они ходят друг к другу на ночёвки и проводят так много времени вместе, что родители шутят, что у них появилось по второму ребенку. Они играют в приставку Джисона, которую ему все-таки подарили. Зачитываются мангой, смотрят аниме на дисках. Они копят деньги с обедов и тратят их на чипсы в ларьке возле школы. Они проживают свою юность вместе и никогда не думают о том, что когда-нибудь могут исчезнуть из жизней друг друга. Минхо отрывает взгляд от пыльных окон и промаргивается. Он внезапно знает куда хочет сходить. К школе. К ларьку возле нее. Минхо не срывается с места и не бежит, хотя желание оказаться в том магазинчике прямо сейчас настолько сильное, что по ощущениям разъедает ему кожу. Минхо не бежит еще и потому что банально не может. От его нынешнего местоположения до школы далеко. Она находится ближе к его родному дому, и хоть Минхо прекрасно понимает, что такая прогулка совершенно не пойдет на пользу его ноге, он все равно разворачивается и начинает идти в ту сторону. Город продолжает мелькать перед глазами новыми красками. Минхо не может перестать оглядываться по сторонам. Он пытается впитать в себя новый образ чего-то родного, пытается к нему даже привыкнуть. Смотреть так, чтобы не чувствовать отторжения. Он проходит мимо небольшого торгового центра, школы искусств, главного парка. Идти куда-то, имея в голове цель, внезапно приятно. Это может быть глупо, но с этой целью он словно знает, зачем вообще двигается. Она, если честно, настолько крошечная по сравнению со всей его жизнью, что даже песчинка по размерам будет больше. Но внезапно даёт ему столько сил. Его шаги вдруг не бессмысленные. Они ведут его к точке назначения. Минхо придает этому большое значение, потому что давно такого не испытывал. Даже покупая билет на поезд и приезжая в родной город, у него не было цели. Было желание что-то сделать со своей жизнью. Направить ее куда-то. Так что Минхо идёт и немного даже гордится собой. И думает, что он двумя месяцами ранее даже и представить не мог, что однажды будет гордиться не очередным выступлением на большом стадионе, а обычными человеческими шагами. Спустя минут десять Минхо оказывается недалеко от набережной и решает немного отклониться от маршрута и спуститься к воде. Набережная пустая. Это не особо удивляет, на улице на самом деле прохладно для таких прогулок, но Минхо этого не заметил. У воды ветрено и холодно, щеки обдает морской солью. Минхо гуляет по тротуару, осматриваясь. Набережную облагородили. Проложили плитку, поставили модные лавочки, резные высокие фонари. Совсем не похоже на то, что отпечаталось в его памяти. В его детстве это место называли набережной просто потому что. Хотя на самом деле это был просто спуск к воде. Он таскался здесь с Джисоном, особенно часто летом, когда отчаянно хотелось спрятаться от жгучего солнца в прохладной воде. Он помнит эту набережную яркой, зелёной, немного даже кислотной и со вкусом жвачки с арбузом – одним летом они с Джисоном сильно на нее подсели. Минхо смотрит на все что видит сейчас перед собой и принимает эти новшества со все еще странным ощущением в груди. Быть может, это отголоски сожалений пытаются заполнить его внутренности. Сожалений о том, что не приезжал. Что порвал с этим городом раз и навсегда. По крайнем мере так ему тогда казалось. Минхо уехал покорять столицу в семнадцать, и с тех пор ни разу не возвращался домой. Не мог позволить себе решиться приехать хотя бы на денечек. Боялся больше никогда не уехать. Родители его решение в целом понимали, сына в своих начинаниях поддерживали, поэтому без проблем выбирались на праздники к нему сами. Всегда говорили, что все в порядке, жили в отеле и послушно ходили с Минхо по всем достопримечательностям. И каждый из них всегда умалчивал о том, что это все не то. Все эти походы в кафе и жизнь по отелям не сравнится с родным домом, маминой едой и папиным барбекю на заднем дворе. Столица была фальшивой во всех смыслах. Минхо понял это спустя какое-то время. Понял, что чтобы выжить в большом городе надо тоже стать фальшивым: улыбаться правильным людям, терпеть все ради надежды на лучшее, драться за билет в будущее, если придется. Жизнь после переезда стала напоминать ему сумасшедшую гонку без оговоренного количества кругов. Едешь пока не сдашься. Пока у машины не сотрутся колеса. Пока не затошнит от головокружения. Пока не останешься единственным на трассе. Если надо – доползешь. Вот такие были правила, и Минхо их принимал. Поэтому сейчас, стоя на набережной и рассматривая голубую рябь воды, Минхо хотелось чуть ли не физически оглянуться. Посмотреть на пройденные круги и подумать, куда он в итоге-то приехал. Ответ был до банального прост: приехал он в родной город. Туда, откуда уезжал. Круг замкнулся. Минхо обдумывал все это и не мог понять, что чувствует. Ему казалось, что в нем должно было быть разочарование. В себе или в жизни, например. Наверное, ещё обида – на несправедливость. Может тоска по не случившемуся будущему. Или сожаления о прошлом. Но после больницы в нем действительно ничего не осталось. Больница словно существовала вне времени, за рамками мира. В ней была отдельная жизнь по расписанию. Минхо знал, что ему нужно делать и как. Точнее, ему об этом услужливо говорили и всегда про все напоминали. Поэтому, когда из этой жизни его выпнули в настоящую, он потерялся. Впервые он не знал, что ему делать следующим утром. В голове были только слова врачей о прекращении профессиональных танцев. Тогда Минхо понял, что его гонка с бесконечным количеством кругов закончилась – машина врезалась в стену. Водитель жив, но продолжать не может. Поэтому он не знает, что должно было быть сейчас у него внутри. Словно с возможностью танцевать ушла и возможность чувствовать. Минхо оставляет набережную позади и направляется дальше. Он проходит знакомый магазин для рукоделия – Джисон любил туда захаживать, когда начинал увлекаться чем-то новым. Однажды он сделал им парные браслеты из бусин. Минхо до сих пор хранит свой в съемной квартире в столице. Ещё мимо мелькает любимая лапшичная. Они с Джисоном обожали там фирменный рамен. Фонтан, из которого они с Джисоном вытаскивали монетки и покупали на них мороженное. Библиотека, куда они приходили, когда дома читать комиксы становилось скучно. Скейтпарк, где Минхо пытался научить Джисона кататься на роликах. Место, где на выходных устраивали ярмарку, на которой они однажды даже пытались продавать самодельный лимонад. Минхо шел все дальше и не мог отделаться от ощущения, что шел он не один. Где-то рядом с ним все время были он и Джисон детского образца. С юношескими лицами, тупыми идеями и большим желанием взять от этой жизни все. Этот город был пропитан юностью Минхо. А юность Минхо была пропитана Джисоном. Ещё одним ударом по воспоминаниям стало двухэтажное здание с розовыми стенами – его родная студия танцев, с которой все и началось. Хотя вообще-то здесь все тоже началось с Джисона. Это он настоял на том, чтобы Минхо начал заниматься, когда увидел, как тот танцует самостоятельно выученные хореографии айдолов. Иронично, к чему это в итоге привело. Минхо записался на свой первый в жизни урок, когда ему было одиннадцать, и с тех пор больше не мог представлять свою жизнь без танцев. С развитием пришли желания. Большие и иногда казалось невыполнимые. Он смотрел на успешных айдолов по телевизору, на танцевальные талант-шоу, и ему неизбежно хотелось так же. Его самая первая танцевальная команда позволила ему вкусить частички этой жизни. Они всегда старались выезжать на фестивали в другие города, на конкурсы и выступления, тратили накопленные деньги на участие в чемпионатах. Минхо влюбился в эту жизнь. В эти поездки на автобусах в другие города, в репетиции в общем холле, в дрожь перед выступлениями на сцене, в искренний восторг от призовых мест. В это чувство насыщения, которое дарили ему танцы. Поэтому заявка на стажировку в агентство не заставила долго себя ждать. Юность Минхо была насыщена Джисоном и танцами. Танцами и Джисоном. В равных пропорциях. До семнадцати лет. Ещё подростковые годы принесли ему много осознаний. В одиннадцать он понял, что любит танцы, в четырнадцать, что ему нравятся парни, а в шестнадцать, что нравится ему один конкретный парень. Осознать это и впервые посмотреть на Джисона другими глазами было странно. Вот он смеётся перед ним как обычно, а Минхо вместо того чтобы посмеяться в ответ, смотрит и думает, что хочет его поцеловать. Хочет все его смешинки ощутить на своих губах. Это не казалось чем-то неправильным. Минхо просто привык, что Джисон всегда был и будет рядом. Он был в этом уверен. Он планировал свою жизнь, беря в расчет планы Джисона. И тот делал то же самое. Они собирались поступить в один университет, собирались вместе снимать квартиру. Джисон даже шутил, что когда Минхо станет айдолом, он будет продюссером в его компании и будет писать ему песни. Поэтому то, что Джисона – такого близкого, родного, дорогого Джисона – теперь хотелось целовать и обнимать по-особенному, не казалось чем-то удивительным. Но помимо первой влюбленности юность приносила еще и первые разочарования. Это был день годовщины их дружбы. Они были из тех друзей, которые такое отмечали. Они считали, что отдавать дань их великому знакомству это прикольно. Джисон встретил Минхо после вечерней тренировки. У них были планы: купить любимые химозные крабовые чипсы в ларьке у школы, посмотреть какой-нибудь тупой ужастик и переночевать у Джисона. Это был день, когда Минхо пришел положительный ответ о стажировке. И тогда впервые две константы юности Минхо вышли из равновесия. Тогда он сделал выбор. Сложно было не понять, что Джисон собирался сделать в тот день. Минхо чувствовал это в воздухе между ними, видел это в глазах Джисона. Они стали достаточно близки, чтобы понимать друг друга без слов. По одному лишь взгляду, по вдоху и выдоху, по лёгкому касанию, по улыбке в форме сердца. Минхо понял, что сейчас услышит. И в тот момент мечта перевесила. Поэтому, когда Джисон произнес то заветное «мне нужно тебе кое-что сказать», Минхо сделал – по его собственным меркам – самую ужасную вещь в своей жизни. Он перебил Джисона ответным «мне тоже» и рассказал, что его приняли на стажировку и что он собирается уезжать. Минхо сделал это именно так, потому что знал, что если бы в тот момент услышал от Джисона хоть слово, то никогда не смог бы уехать. Он остался бы в родном городе и похоронил бы в нем свою мечту о большой сцене. Поэтому он сделал то, что сделал, и когда последние слова о переезде слетели с его губ, он увидел, как в темных глазах напротив что-то звонко треснуло. Минхо никогда не плакал. Это было его преимуществом и поводом для личной глупой гордости. Но позже, вечером того же дня, когда они ночевали у Джисона, раскинувшись на его большой кровати, Минхо очень захотелось разрушить свой стойкий образ и по-настоящему зарыдать. Потому что Джисон сбоку от него отвернулся к стене и отчаянно пытался притвориться спящим, безуспешно пытаясь скрыть шмыганье и забитый нос. Минхо долго смотрел на чужую спину, а потом придвинулся ближе и обнял Джисона, уткнувшись лбом ему в лопатки. Он не знал, кому это больше нужно было в тот момент – Джисону или ему самому. Утром он проснулся позже Джисона. Проснулся и первым, что увидел это его красные опухшие глаза. От одного этого вида Минхо почти готов был бросить все и остаться. Ему казалось, что что-то внутри него сыпется, ломается, крошится в пыль. Возможно, это была та часть сердца, которая принадлежала Джисону. Но тогда Джисон серьезно посмотрел на него и сказал своим хриплым от сна голосом глупое «пообещай, что станешь известным, Ли Минхо, и тогда я буду всем хвастаться, что дружил с тобой в детстве» И Минхо, проглотив это ужасное прошедшее время в коротком «дружил», сомкнул губы, кивнул и пообещал. «Точно? Не врешь? Обещаешь?» «Точно. Не вру. Обещаю» Минхо смотрит на розовое здание сейчас, на выбегающих из него детей, и все равно не может понять, что чувствует. Что-то свербит в груди, рвется одновременно наружу и пытается зарыться глубоко внутрь. Возможно, это та часть сердца, которая после Джисона осталась. Минхо идёт дальше и чувствует, что нога начинает ныть. Ему бы остановиться, вернуться обратно в хостел и отдохнуть. Закрыться там и больше никогда не выходить. Не вспоминать. Но он идёт, хромая все сильнее, смотрит и вспоминает. Как после переезда Джисон обещал выпуститься и поступить в университет в столице. Как они первое время переписывались каждый день, делились новостями, созванивались, смотрели аниме на расстоянии и обсуждали новые серии. Как они старались сохранить то, что у них было. Сохранить друг друга в новой жизни. А потом у Джисона заболела мама. Он нашел себе подработку, чтобы помогать с оплатой лечения, и стал реже появляться в сети. А Минхо подвернулась возможность стать частью официальной команды бэктанцоров у популярной к-поп группы. Он начал больше работать, тренировался с утра до ночи, отключал телефон, лишь только отписывался родителям, что жив здоров. Минхо не помнит, как именно их общение сошло на нет. Ему в какой-то момент стало неловко писать Джисону о своих достижениях. О том, что нового было у него в жизни, с кем он познакомился, где побывал. Он не знает, о чем тогда думал Джисон, но тот просто со временем стал односложно отвечать на все его сообщения, пропадал из сети на недели и в какой-то момент пропал полностью. Минхо не написал, Джисон тоже. Чат застыл навсегда. Минхо часто вспоминал слова своего хореографа, который описывал один момент в их танце как «после затишья всегда наступает буря». Минхо ждал, что после затишья в их с Джисоном общении наступит буря – эмоций, действий, хотя бы чего-то. Но бури не было. В их общении точно. Зато она случилась в карьере Минхо. Он стал бэктанцором, и его жизнь закрутилась с новой силой. Теперь в его расписании появились туры с айдолами, записи музыкальных клипов, участие в шоу и выступления на стадионах. Минхо выходит к зданию школы и хмурится от усилившейся боли в ноге. Он закусывает губу и идёт дальше. В последний раз он думал о словах своего хореографа два месяца назад. Это был второй день тура в Японии. Крайнее выступление айдолов с танцорами. Минхо танцевал и оглядывал глазами огромный стадион, впитывая в себя энергию толпы. Они все были фанатами тех самых айдолов, они дарили им любовь и поддержку, кричали текста их песен. Тогда Минхо понял, что хочет двигаться дальше. Он хочет того же. Фанатов, выступлений, фотосетов для альбомов. Тогда, заканчивая выступление и уходя в темноту сцены, Минхо чувствовал эту бурю, которая ждала его впереди. Он был воодушевлен новой целью. Он знал, куда хочет направить свою жизнь. Он провалился в открытый люк в сцене, и затишье никогда не привело к нему бури. Он упал на какие-то декорации под сценой, и затишье стало его жизнью. Минхо смотрит на потрепанную дверь и с облегчением осознаёт, что ларек ещё на месте и до сих пор работает. Он перешагивает порог, слышит колокольчик над головой и чувствует, словно ему снова шестнадцать. Словно не было никаких решений, расставаний, травм и разочарований. Молодой паренёк за кассой здоровается с ним, особо не отвлекаясь от своего телефона. Минхо кивает и замечает на нем форму его родной школы. Проходя внутрь, в нос ударяют старые запахи, и Минхо на секунду кажется, что он действительно может потерять сознание. Слишком много всего знакомого за раз. И холодильник с мороженным, из которого он всегда брал себе лёд с клубникой, а Джисону – с мятой, стенд с его любимыми пудингами, острое соевое мясо, кофейные леденцы, верёвочный мармелад. Минхо слышит, как звенит дверной колокольчик, и даже немного удивляется, что люди все ещё сюда ходят. Он заворачивает в сторону и останавливается перед стендом с чипсами. Помимо разных новинок, которые были сейчас везде, на своем старом месте в углу стояла та самая пачка воздушных крабовых чипсов. Минхо не особо их любил на самом деле – они для него были слишком химозными, но Джисону они нравились, поэтому из раза в раз они брали их именно здесь, когда устраивали ночёвки. Руки сами тянутся взять пачку. У нее даже дизайн не поменялся. Минхо в шутку хочется проверить дату изготовления. Вдруг там будет написано пять лет назад. — Они же химозные, – доносится сбоку. И Минхо кажется, что он, наверное, все же потерял сознание. Потому что таких совпадений в жизни не бывает. Такое только в дорамах, сюжетами которых он руководствовался, когда решил приехать сюда. Потому что даже спустя столько времени, Минхо узнает этот голос из тысячи. Потому что, когда Минхо поворачивается и поднимает взгляд, он видит перед собой Хан Джисона. — Привет. Давно не виделись, – говорит Джисон и улыбается. Минхо борется с желанием ущипнуть себя и проверить, не сон ли все это. Он даже не знает, какой ответ ему понравится больше. Он смотрит на повзрослевшего Джисона, и удивляется, как он одновременно похож и не похож на себя пятилетней давности. Его детские пухлые щеки немного опустились, тело перестало быть таким щуплым, даже наоборот, стало вполне накаченным. Он держится уверенно и ровно, не боится своего и чужого присутствия. Минхо чувствует в нем изменения на каком-то ментальном уровне. Единственное, только глаза у него остались прежними – все такие же темные стеклянные бусины, в которых Минхо видит свое отражение. — Скажи что-нибудь пожалуйста, а то мне неловко, – он чешет рукой затылок и посмеивается, и в этот момент Минхо наконец-то отмирает. — Привет. Прости, я просто не ожидал, – говорит он и с трудом осознает свои собственные слова. Словно это говорит не он, а актер дорамы, которую Минхо смотрит через экран. Потому что все это слишком похоже на что-то нереальное – на то, что Минхо часто представлял в своей голове. То, о чем мечтал, когда становилось тяжело. — Да, я тоже. Давно приехал? – Джисон спрашивает это так непринужденно, словно не было между ними нескольких лет молчания. Минхо не понимает почему. Его мозг и тело не могут воспринять эту непринуждённость. Он чувствует, что застыл в ожидании бури. Ему кажется, что Джисон должен на него накричать или вообще не разговаривать с ним, проигнорировать или послать. Все, что угодно, но не дарить ему свои новые повзрослевшие улыбки. Не позволять ему услышать знакомо-забытые любимые смешки. — Минхо, ты в порядке? – Джисон смотрит на него обеспокоенно, когда он не отвечает. Не с презрением, не с отвращением. Джисон смотрит на него с беспокойством. — Почему? – думает Минхо, и сам не осознает, что говорит это вслух. Минхо морщится от этого вопроса. В сюжетах в своей голове он всегда был гораздо собраннее, он знал, что ответить и как реагировать. Он не молчал и не спрашивал глупостей невпопад. Но Джисон тоже делает не то, что Минхо ожидал. Он снова ему улыбается и теперь смотрит с пониманием. Будто бы точно знает, о чем Минхо думает, и что его беспокоит. Минхо вдруг надеется, чтобы так оно и было. Ему эгоистично хочется верить, что даже спустя время Джисон не разучился понимать его без слов. — Потому что скучал, – отвечает Джисон на вопрос, и Минхо кажется, что этого одновременно слишком мало и слишком много для объяснения. Поэтому он говорит короткое: — Я тоже, – и выдыхает. Джисон кивает и стреляет глазами в пачку чипсов в его руках. — Будешь брать? — Да. — Что-то ещё? — Нет. — Значит пойдем? — Пойдем. Минхо не знает куда и зачем. Он вообще с трудом улавливает этот разговор как что-то настоящее. Единственное, что он четко осознает, так это то, что куда бы Джисон его сейчас ни позвал – Минхо без вопросов пойдет. Поэтому он делает шаг и тут же морщится от боли. Шипение изо рта вырывается прежде, чем он успевает прикусить губу. Джисон на это предсказуемо реагирует. Его брови удивлённо взлетают вверх, когда он осматривает Минхо с ног до головы. И секундой позже в его глазах снова читается понимание. Минхо вдруг кажется, словно Джисон осознал вообще все. Даже то, что Минхо ещё сам не понял. Будто бы зрение у него рентгеновское, и прямо сейчас он видит все его шрамы – и на коже, и на сердце. Джисон ничего не говорит. Он молча протягивает Минхо собственный локоть, как бы предлагая опереться. Минхо ненавидит чужую жалость. Всем своим знакомым из танцевальной команды он постоянно говорил, что с ним все в порядке. Он всячески отталкивал их помощь, потому что не хотел быть ни для кого обузой. Не хотел, чтобы люди жалели его. Чтобы смотрели на него тем самым взглядом, который словно автоматически списывал его со счетов. И Джисон это знает. Поэтому он его не жалеет. Минхо чувствует это. Джисон предлагает ему помощь не из-за его состояния, а вопреки ему. Он всегда так делал. Поэтому Минхо хватается за чужое предплечье и идёт, перенося вес на Джисона. — У меня машина стоит у входа. Минхо снова не понимает предложение ли это или констатация факта, но он все равно кивает. Ему все равно. Он пойдет туда, куда Джисон его отведет. В их паре Минхо всегда был более уверенным в себе, знал, куда шел и вел за собой Джисона. Он протаптывал им новые дорожки, хватал чужую руку и шагал вперёд. Минхо никогда не думал, что когда-нибудь они поменяются местами. Что однажды Джисон предложит свою руку и уверенно поведет за собой.

***

Минхо сядет в чужую машину, и с этого момента их история начнется заново. Они познакомятся друг с другом во второй раз. Да, может не так эпично, как в первый, но не менее значимо. Им потребуется время, чтобы разобраться с недосказанностями из прошлого. Они будут много говорить и много слушать. Минхо привыкнет к повзрослевшему Джисону, а тот к нему. Это не покажется им чем-то сложным – в конце концов они поймут, что остались все теми же подростками, которые теперь пытались принимать взрослые решения. Они отыщут друг в друге то знакомое и родное, чего им обоим не доставало все эти года. Та часть сердца Минхо, которая принадлежала Джисону, вернётся к нему обратно. Словно все это время она только и ждала своего часа. Словно Джисон бережно хранил ее у себя до нужного момента. Они не будут никуда спешить. Минхо много времени проведет с Джисоном в родном городе. Он узнает о том, что тот вообще-то действительно работает продюсером и записывается в арендованной студии в столице. Ничего большого, но и не маленькое. Тогда Минхо скажет, что, наверное, в какие-то периоды жизни они с Джисоном были ближе, чем думали. Ещё Джисон расскажет, что приехал в родной город на день рождения отца, и в тот день, когда они снова встретились, он совершенно не планировал останавливаться у ларька. Он признается, что когда проезжал мимо, ему просто показалось, что он увидел Минхо. Джисон даже думал, что останавливаться ради «просто показалось» глупо, но потом решил, что упущенные возможности он ненавидит больше, чем неоправданные ожидания. Поэтому все же зашёл. И встретил Минхо. Они будут рядом так часто, как только смогут. Словно попытаются наверстать то, что было упущено прошедшими годами. Джисон познакомит его со своей новой жизнью, свозит в студию, представит друзей, с которыми работает. Минхо будет показывать ему фото и рассказывать истории из туров, с тренировок, сводит его на встречу со своей танцевальной командой. Благодаря Джисону Минхо вернётся к танцам. Не так, как ему на самом деле хотелось бы – с травмы хоть и пройдет много времени, путь в профессиональные танцы ему все равно будет закрыт. Просто Джисон однажды скажет ему, что в танцевальную студию его друга нужные новые хореографы. Он не будет его принуждать и подталкивать к решению. Более того, он даже скажет это таким будничным тоном, словно просто сообщает новости о том, как день прошел. Но Минхо все поймет. И начнет преподавать. И полюбит это дело. А ещё со временем между ними появится то, что вырастет из их первой влюбленности. Появится любовь. Крепкая, сильная, та, которая прорвалась даже через плотный слой грунта. Тогда наконец-то прозвучат оставленные признания. И где-то потом Минхо поймет, что поездка в родной город все же принесла ему то, что нужно. Может великие осознания и тайные истины о смысле жизни так с ним и не случились, но с ним случился Хан Джисон. Снова. Который помог ему увидеть, что жизнь все равно всегда идёт вперёд. Иногда спотыкается, падает, плывет зигзагами, бежит. Иногда она делает тройное сальто назад, а иногда прыжок веры вперёд. Ещё иногда она идёт хромая, опираясь на что-то или кого-то. Но главное, что все равно идёт.