Я подарю тебе мир

— Таково мое впечатление: ваша жизнь определилась, и ваши идеи тоже. Вы протягиваете руку к вещам, если считаете, что они в пределах вашей досягаемости, но с места не сдвинетесь, чтобы взять их.

🎵 White Ferrari — Frank Ocean 🎵

Чонгук никогда не думал, что что-то пойдет не так.

«Вы созданы друг для друга» «Перестаньте быть такими идеальными» «Вы хоть один раз за пять лет поссорились?» Эти фразы стали привычными уже спустя полтора года отношений. Слыша подобное в свой адрес, Чонгук застенчиво улыбался, а Юнги гордо прижимал его к себе, на глазах у всех зацеловывая, вновь и вновь показывая искренность чувств. Правда спустя месяцы Чона стало от этого тошнить. Потому что Чонгук сразу попросил Юнги не выносить за порог обиды и конфликты, не показывать другим, что у них что-то может быть не так. И поначалу и правда ничего не происходило, как часто и бывает в начале отношений, но затем притирки и недопонимания не могли не отложиться в памяти. Хотелось сохранять вид полной удовлетворенности, всегда с улыбкой встречать и с тоской провожать, но со временем идеальный Юнги стал просто Мин Юнги. Фантазия стерлась, и оказалось, что это просто юноша, в прошлом «плохой» парень, ушедший от своих собратьев по мелким преступлениям. Юнги любил говорить, что Чонгук его полностью изменил. Сама мысль о возможной опасности для жизни Чона отзывалась болью в сердце. Поэтому он и оставил все дела, забрал только что окончившего университет Чонгука с собой в другую страну, где на них не бросали косые осуждающие взгляды, и обещал лелеять и никогда не отпускать. Поначалу все походило на детские цветные фломастеры, яркие, но быстро пересыхающие. Каждый взгляд на Юнги вызывал трепет и радость принадлежности, какое-то чувство защищенности не отпускало, пока Мин сидел рядом, поедая луковые чипсы, облизывая пальцы и не отрываясь от просмотра фильма. Чонгук помнит очень хорошо один короткий диалог: — Юнги, а где твой дом? — Гук, дом — это не «где». Дом — это кто, — и многозначительно посмотрел на Чонгука сверху вниз из-за небольшой разницы в росте. В тот момент Чон покраснел, отвернулся, опасаясь, что все неверно понял, но в душе чувствовал мед, разливавшийся по давно не обласканным уголкам. По итогу между ними завертелось все слишком резво, без долгих обдумываний: «А подходящий ли человек возник на их жизненном пути?». К гормонам примешивалось желание перестать быть одиноким; Юнги нравилось ездить по Сан-Диего в нежных позах с Чонгуком, показушно прикасаться к нему, целовать, шептать милости и в прочих проявлениях не стесняться выражать трепет. А Чону подобная эмоциональность со стороны партнера доставляла великое удовольствие. По сравнению с его прошлыми отношениями, в которых ему перестали уделять внимание задолго до расставания, Юнги в разы больше тараторил признания в чувствах, дарил небольшие, но приятные подарки, и всячески обогревал, затапливая собой все свободное время Чонгука. Чон на тот момент работал в одной загнивающей конторе, приходя в которую каждый раз ощущал равнодушие к выполняемым задачам. Отношения с Юнги вселили в него уверенность в собственные силы, дали толчок подписать долгожданное заявление об уходе и рвануть с новым бойфрендом в другую страну, не переживая об утерянном: терять было некого и нечего. Поэтому на толчках эйфории Чонгук влетел в Калифорнию, поселившись с Юнги в небольшом одноэтажном доме с тонкими стенами и небольшим двориком, прямо под Хэллоуин. Оба не знали языка, постоянно изъясняясь через переводчик с местными жителями и соседями, но подобная трудность не доставляла неудобств: подпитываясь чувствами друг к другу, они держались вместе, много смеялись и пили пиво, заедая крабовыми чипсами, травились американскими масляными блюдами. Устроившись на одну и ту же работу в неплохой ресторан, — у Юнги здесь работал какой-то приятель из Кореи — и получая неплохие чаевые, удавалось хоть и не шиковать, но и не чувствовать сильной нужды в деньгах; тем более у обоих подсобрались накопления, словно они ждали подобной поездки. Как раз по материальному вопросу и начались разногласия. Юнги, привыкнув к бережливости в родном доме, переехав в Калифорнию словно получил солнечный удар, решив покупать ненужные безделушки. Чонгук же всегда любил минимализм в интерьере, а Мин захламлял все дисками для приставки, журналами, обертками от сладостей, которые ему было лень нести до мусорки, и подобная склонность к захламлению пространства сильно раздражала Чона. Со временем и постоянными просьбами младшему удалось договориться с Юнги о графике уборки и распределить общий бюджет так, чтобы откладывать на будущее, а не спускать все не потраченные на еду и аренду деньги на очередные низкодофаминовые покупки. Долго злиться на Мина не получалось. Он вел дневник, страницы которого никогда не прятал и в принципе не считал, что в отношениях бывает что-то сокровенное. Такой подход к личному пространству поначалу отталкивал Чонгука, но затем, заглянув в последнюю запись Юнги, он прочел: «Мой Чон будто набрал в рот вселенную и молчит». Посмотрев на себя со стороны, не до конца осознав, характеристика «вселенной» — это комплимент или нет, младший решил чуть больше открыться партнеру. Одно дело честно рассказывать о предпочтениях в еде, поделиться эпизодами прошлого или признаться, что сегодня грустно, а другое — закрываться, не говоря о более серьезных и потаенных уголках души. Когда Чонгук спросил про значение прочитанного предложения, Юнги ответил: — Знаешь, ты себя немного стерилизуешь. Я подумал об этом как раз сегодня. У тебя все так опрятно и чисто; пахнет стиркой, как будто бы тебя пропустили через стерилизатор. Но тебе недостает тени. В тебе не осталось ничего бесполезного, непроясненного, смутного. Слишком светло, слишком знойно. И не говори, что ты это делаешь для меня: ты потакаешь собственному пристрастию; у тебя вкус к самоанализу. Ты многое знаешь, но о многом молчишь, как будто все мысли очищаешь нашим роликом для пыли. Я люблю тебя за то, что ты такой «очищенный», но иногда хочется, чтобы тень моего парня все же показалась. Понимаешь меня? Чонгук на это честно отрицательно помотал головой и весь вечер пытался всматриваться в свою тень, длинную и темную из-за низких потолков и теплой лампочки посреди комнаты. Плохо ли быть таким стерилизованным? Они жили в довольно просторной комнате, обставленной безразлично и просто. Комната имела вид временного пристанища, как и большинство жилищ Юнги. Необходимая аккуратная мебель, безотносительная к хозяину. Диван, в простенке между окнами — письменный стол. Несколько плакатов на стенке, с перекрестным следом, где уже не осталось краски из-за частых складываний, лампа с наклейками на абажуре, книги Чонгука. Взглядом зацепиться особо не за что. Но их все устраивало. Казалось, что бедность убранства дома меркла под богатством влюбленных взглядов, бросаемых друг на друга изо дня в день. Страсть увлекала почти ежедневно, иногда под еще греющими лучами солнца, которые заглядывали в комнату сквозь трещины в жалюзи, падая на смятую постель, иногда — перед сном после прошедшей рабочей смены. Из-за того, что Юнги отвлекался на Чонгука во время подачи заказов, менеджер их графики специально разъединил; это огорчало, потому что совместного времени стало гораздо меньше. Это компенсировалось прекратившимися ссорами, более ценным совместным времяпрепровождением, и совместно взятым отпуском, когда выдалась возможность выехать из привычного спального района на окраине города, и умчать в домик возле пляжа. Там они провели несколько дней, наслаждаясь друг другом, утоляя тоску, слушая Фрэнка Оушэна и корейских исполнителей, которые какое-то время назад перестали появляться в чартах. — Знаешь, сидя здесь, я думаю о тех людях, которые до этого снимали этот дом. Были они туристами или местными, богаты они или копили, как и мы? Большая ли собралась компания, устраивали они типичную американскую вечеринку с алкоголем и громкой попсовой музыкой? Познакомился ли здесь кто-то впервые, затем начав отношения? — рассуждал Юнги, закинув ноги на стол и отхлебывая из бутылки с некрепким пивом. — Почему тебе всегда так интересно, что было «до» того, как мы пришли в какое-то место? — Наверное оттого, что я замечаю фантомные тени присутствующих здесь когда-то людей. Прислушиваюсь к обрывкам их фраз, смеху, шорохом от танцев. — Говоришь как сумасшедший, — со смешком произнес Чонгук, который не любил погружаться в словесные дебри. — Что ж, таков я и есть. Какой бы «нормальный» забрал недавно выпустившегося студента и увез в Калифорнию? Кто бы так сделал с малознакомым парнем, будучи уверенным, что он — тот самый, кто останется рядом навсегда? Чонгук опешил, поставил пиво на стол и с удивлением взглянул на подвыпившего Юнги. Тот расслабленно сидел в бордовом тонком свитере, правая штанина джинс покрылась песком, часть которого небольшим следом осыпалась под стол. Мин смотрел на своего парня с легкой улыбкой, чуть щурясь и ехидно разглядывая. Чон смущенно отвел взгляд, не зная, стоит ли сейчас бросаться в объятия, благодарить за такую уверенность в нем, не имеющим цели в жизни. Разве мог он представить, что вот так случайно окажется в незнакомом месте с парнем, которого успел полюбить за короткий срок, и выпивая дешевое пиво, ежась от прохладного воздуха, идущего из приоткрытого окна, и узнает, что тот хотел бы остаться с ним навсегда. Конечно, тогда Чонгук был уверен, что произнесенное вылетело под эффектом хмеля. Но действия Юнги, его взгляды и готовность во всем идти на уступки, меняться, исправляться, извиняться, доказывали обратное. В ту ночь они занимались любовью как-то иначе. Не так рассеянно, ведомо страстью, заставляющей срывать одежду, судорожно искать смазку и силы не провалиться сквозь землю от стыда за собственную расторопность. Теперь же они действовали тягуче, медленно, смотря друг другу в глаза, в темные радужки. Оба с темными волосами, смуглой кожей, в чем-то по комплекции похожи, по характерам — совсем нет, но зато как-то по-новому смогли раскрыть друг друга в эту ночь, омываемую ветрами и тихими волнами. Утром они мечтали о том, чтобы приехать сюда летом и заниматься серфингом. У обоих была не самая лучшая физическая форма, поэтому сразу же возникла мысль о совместных занятиях спортом. Поэтому по прибытии в свой скромный, но уютный домик на окраине города они записались в местный зал, где поначалу со смущением брали пятикилограммовые гантели из-под носа у темнокожих накаченных ребят; правда спустя время все опасения насчет агрессивности последних развеялись после небольшого разговора с одним из них, когда оказалось, что они лишь с виду такие грозные.

Когда отношения крепкие и во многом бесконфликтные, очень легко потерять счет времени.

Первая годовщина подкралась томительно незаметно, обрушившись приятным осознанием. Юнги подарил Чонгуку полароид, тот ему — небольшую самодельную книгу с распечатанными фотографиями, сделанными на не самую четкую фронтальную камеру телефона, с различными записями о признаниях в любви и прочими фразами, которые он стеснялся сказать вслух. У обоих с семьей были не самые лучшие отношения, поэтому проблемы быть признанным родственниками не существовало. Из-за такой разобщенности и одиночества удавалось уделять большую часть свободного времени только друг на друга. Никогда не позвонила бы госпожа Чон или Мин с просьбой приехать на китайский Новый год, Чусок и прочие традиционные праздники. Совместное проведение таких праздничных дней ощущалось непривычно, воспринималось с стеснением, но трепетом, ведь по сути кроме друг друга у них никого не было. Наверное, именно это послужило первопричиной для последующих недопониманий. Когда вы постоянно вместе, грань между тоской и привычкой теряется. Чонгуку начал надоедать Юнги, который постоянно был рядом из-за смены работы на удаленную. Решение бросить ресторан и заняться каким-то там делом, которым Мин сильно горел уже полгода, было принято им самостоятельно. Он не обсудил с Чоном, что делать, если не получится, и это рассорило их ненадолго еще и потому, что финансовая подушка изрядно истощилась: Чонгук подсел на видеоигры, регулярно отправляя донаты, чем сильно раздражал Юнги. — Ты же никогда не был задротом, с чего вдруг начинать? — обиженно спрашивал он. — Просто до этого меня так не цепляли игры. — И долго ты планируешь этим заниматься? — Пока не надоест. — Ты хотел сказать, пока не кончатся деньги в заначке? — сузив глаза и скрестив руки, поинтересовался Юнги. — Ну не куплю себе пару раз что-то из вредного, ничего страшного, — пожал плечами Чон, надевая обратно наушники. Возможно, так он хотел скрываться от частого присутствия Юнги в одной с ним комнате. Отвлекаясь от реальности, погрузившись в другой мир, можно было не думать о настоящем, о том, кем он хочет стать, ведь после выпуска из университета по направлению он так и не работал. Игры, как и ожидалось, весьма быстро наскучили, и Чонгук начал применять скудные знания композиции и цвета в сдержанных полароидных снимках. Он сканировал их и выкладывал в Инстаграм, создав в соцсетях образ безликого парня из Калифорнии, который мало работает, попивает Космополитен, иногда выгуливает чужих собак, получая 20 баксов за полчаса, и не думает о плохом. Ему нравилось получать комментарии, которые писали другому Чонгуку, идеальному образу себя. Не нравилось, конечно, смотреть на себя в зеркало после очередного загруженного вечера в ресторане и понимать, что пока Юнги снова пытается отбивать вложенное в курсы по программированию, он все еще таскает подносы с тарелками. Внутренняя неудовлетворенность собой заставила отдалиться от партнера и захотеть уединения. Конечно, Чонгук не собирался расходиться с Мином, потому что пришлось бы снимать тусклую комнату с насекомыми непонятно где, а их дом уж очень полюбился. Все чуть наладилось, когда занятия спортом принесли плоды. В каком-то плане Юнги неплохо дополнял его на фотографиях с приглушенным освещением в зеркале одного из залов; сторис с такими быстрыми снимками собирались отклики и лайки, просьбы показать лицо и раскрыть семейное положение. Но подобная загадочность позволяла не быть раскрытым, узнанным, облеченным. Летом оба, как и планировали, записались на курс по серфингу, тренируя мышцы ног еще и на новых красиво-расписанных досках. Спустя пару лет их секс, который происходил больше по привычке, уже не так сильно захватывал. Юнги знал, где прикоснуться и как, чтобы сделать Чонгуку хорошо, тот знал в ответ не меньше. Поначалу это было приятно: вот так хорошо кого-то разведать и всегда доводить до исступления. Иногда Чону нравилось чуть издеваться, доводя Мина до края, но не позволяя с облегчением закончить; где-то в глубине души Чонгук понимал, что так он немного мстит за то, что Юнги стал… скучноватым. Из-за постоянного сидения за компьютером его настроение ухудшилось, пришлось носить очки, и если поначалу новый образ партнера казался сексуальным, то затем в Мине ни за что нельзя было узнать того хулигана, мелкого бандита, в которого изначально и влюбился Чонгук. Чону нравились грязные разговоры, грубость, какая-то незаконность, опасность. Но, переехав в Калифорнию, Юнги стал спокойнее, как будто резко повзрослел и лишь с улыбкой мог рассказать о приключениях молодости, о своей глупой безбашенности и прочем. Но ведь прошло всего два года. Как можно было так быстро стать… обычным? Юнги теперь — айтишник, работает на какую-то сомнительную контору для получения первого опыта; там ему предстоит работать еще минимум год, пока он не сможет перейти в более достойное место, гордо показав бумажку с прошлого места работы. Чонгук не мог сказать, что Юнги его теперь не заводил, как раньше. Было чувство, что он изначально воспринимал его не как личность, а как того, «кто забрал после выпуска, бросил криминал и перевез в Америку». И если посмотреть внимательнее, то Мин ведь этим человеком и остался. Он продолжал вытягивать их бюджет благодаря более высокой зарплате, купил мотоцикл и кожаную куртку, чтобы разъезжать по ровным дорогам с Чонгуком по вечерам. Как-то раз Юнги вернулся после одиночной поездки с небольшими ссадинами: случайно упал, отвлекшись на сообщение с работы, а шлем он никогда не надевал. Когда Чонгук увидел своего парня вот таким потрепанным, с царапнутой губой и еле заметным синяком на скуле, он осознал, что желание взять его прямо в гостиной настигло резко и неконтролируемо. Юнги удивленно, но с предвкушением ответил на рваный поцелуй, который больно терзал раненую губу, прошел с Чоном в комнату, едва успев скинуть ботинки. А Чонгук с каждым скинутым предметом одежды вспоминал, как у них происходили первые разы, когда он был еще студентом, Юнги так же ездил на мотоцикле и заезжал к нему под окна, залезал в дом, стараясь быть незамеченным. Как просил Чона быть тише. И такое яркое воспоминание из прошлого только распаляло, радовало, что страсть вернулась вновь, укутывая в нервный ком. После близости чувствовалось умиротворение. Юнги слегла обработал ссадины и вернулся на узкий диван к притихшему Чонгуку, мягко обнимая. Конечно, он понимал, в чем дело. Что его парню он понравился именно «плохим». Но также Мин знал, что этот образ в свое время просто не успел подкрепиться «настоящим». Одно дело смотреть на Юнги после драк и перепалок, заботиться и подавать ему заваренный рамен с яйцом, а другое — видеть его в деле. Поэтому даже в качестве ролевых игр Мину не хотелось возвращаться к прошлому себе. Но, как оказалось, отказ в подобной смене образа доводил Чонгука до серьезных обид. Он начинал кичиться собственными желаниями, объяснять, что для него важно спать с настоящим Юнги, а не его замкнутым остатком. Это, конечно, не могло не задевать. Но и притворяться, понимая, что его внутренний протест в процессе будет слишком явен, не хотелось. Тогда Чонгук погрузился в работу, решив постараться монетизировать увлечение фотографией. Как-то повезло, что часть аудитории в инстаграмме хотела, чтобы Чон мог запечатлеть моменты их жизни именно на полароид. Начались выезды из Калифорнии, иногда даже в другие штаты, чтобы участвовать в чужих поездках, являясь безмолвным наблюдателем с вспышкой. Ему неплохо платили, позволяли со стороны смотреть на посиделки друзей, документируя их на единственные экземпляры в виде быстро проявляющейся пленки. Юнги не препятствовал, а работу оставить не мог. Хоть Чонгук и не раз звал его в такие поездки, потому что с незнакомыми людьми было неловко и некомфортно. Но со временем Чон научился обходиться без Мина. Он уже спокойно уезжал, знакомился заранее с ребятами, немного сближаясь с ними. Не было так страшно показать свое настоящее лицо. Неожиданно в разных городах появились друзья, которые могли и просто так звать к себе в гости, потому что Чонгук научился разговаривать так, чтобы нравиться окружающим. Он вновь надевал маску, стараясь привлекать. Наслушавшись историй от новых знакомых, Чон поговорил с Юнги о приобретении дома на колесах. Тот, любивший теперь усидчивость, поначалу весьма отрицательно воспринял идею взять и сорваться куда-то в пустыни, но заметив, как эта идея отразилась огоньками в глазах любимого, решил все же попробовать. Главное, чтобы в тех местах, куда они едут, работал интернет, и все еще можно было поддерживать связь с начальниками.

🎵 Castle on the Hill — Ed Sheeran 🎵

Ближе к весне они наконец смогли собрать все необходимое, тщательно продумав маршрут, и сдвинуться с места. Такая резкая смена обстановки сдвинула что-то и в них самих, приблизив наконец друг к другу как после долгой разлуки. Будучи в одной машине на соседних сидениях, они без умолку болтали, иногда повторяя уже рассказанные когда-то истории, но от этого ощущалось не менее приятным такое времяпрепровождение. Слушая из потрескивающих динамиков любимые песни и подпевая им, они чувствовали, что их любовь еще далеко не угасла, ее размер только увеличивается, расширяется, словно кто-то в безразмерный мешок складывает все важные воспоминания. На пути они сталкивались с разными ситуациями, которые как нельзя лучше проверяли их на находчивость. Знакомились с попутчиками, записывали советы, прогуливались по безлюдным местам, теряясь в деревьях и хаотично целуясь, лежа на траве под уже принявшимся греть солнцем. Молочный и зеленый свитера, выпачканные в траве колени джинс, полароидные снимки, развешанные под полками, множество гирлянд и маленьких лампочек. Их пространство сузилось до небольшой машины, кровати с мягкими подушками, маленьких ящичков возле кровати с самой необходимой одеждой, но также вокруг они разглядывали безграничный мир, который, казалось, принадлежал им двоим, снова влюбленным, молодым, не замкнутым в однообразных стенах дома. В ушах играл ветер, шум волн, листьев, смех новых знакомых. Чонгук мог и теперь фотографировать кого-то из своей аудитории, потому что благодаря новому средству передвижения перед ним были открыты все двери, до многих подписчиков он мог доехать, оставив после себя воспоминания в виде глянцевых фотокарточек. Юнги нравилось видеть, как Чонгук взрослел, как он наконец смог победить интровертность, окунуться в мир, не ограниченный игровой коробкой. Так они путешествовали около полугода, пока от постоянной нехватки воды и пространства не стало подташнивать. Отправившись воодушевленными и уставшими, они вернулись отдохнувшими и предвкушающими, как же эта поездка поменяла их отношения. Но спустя недолгое время все вернулось на круги своя. От фотографирования счастливых незнакомых лиц Чонгук начал ощущать неприязнь к этому делу, осознавая, что утратил прежнюю заинтересованность. Словно он слишком приноровился, знал все тонкости, грамотно изъясняясь на уже хорошо знакомом ему языке. Юнги все также работал в конторе программистом, отсчитывая недели до своего долгожданного увольнения. А Чон не знал, куда ему идти. И стоило ли вообще уходить? Он стал реже публиковаться в блоге, пропускать тренировки в спортзале, но чувствовал, что ему просто требовалась передышка. К фотографии влекло в другом русле, и Чонгук принялся фотографировать местную фауну и флору, отправляя обработанное в разные научно-популярные журналы, надеясь там получить признание. Юнги иногда ездил с ним на вылазки, чтобы где-нибудь в лесу пощелкать юркую лесу или зайца, горы, отказываясь выезжать в Южную Америку, потому что еще не успел отдохнуть от долгих переездов. Он скучал по широкой кровати, безлимитной воде и долгому душу. Из-за того, что в их отсутствие владелица дома выставила его на продажу и они чуть не остались без оставленных в шкафах вещей, пришлось переехать в Сан-Франциско, где Мину предложили оффлайн должность в неплохой организации. Пока Чонгук разъезжал по различным сходкам друзей, Юнги не терял время, выполняя тестовые, участвуя в конкурсах и пытаясь понять, куда ему двигаться дальше. У Чона же цели не было. Он просто хотел безбедно существовать, не охладевать к очкастому Мину и быть счастливым.

🎵 twice — waterstrider 🎵

Чонгук уверен, что именно карьеризм Юнги загубил их отношения. Каждый раз, когда Чон подходил с очередной просьбой поехать с ним на съемки, тот отказывал, объясняя, что еще не завершил важный проект да и в компании поездки, из-за которых обрывается связь, не приветствуются. Ему было страшно отпускать младшего непонятно в какие дебри ради нескольких хороших фотографий, которые не очень-то охотно покупали за пару сотен баксов. Больше Чонгук зарабатывал с стоков, куда публиковал все: и удачное, и не очень, ибо никогда не знаешь, что там ищут. Но все еще нельзя сказать, что Чон счастлив; он постоянно куда-то метался, не мог усидеть на месте, даже во время занятий любовью казалось, что он в голове продумывает очередную поездку. А Юнги хотелось с ним создавать семью. О детях они не думали, понимая, что такой серьезный шаг, пока им еще и тридцати нет, совершать не стоит. И тем более ребенок не вязался с постоянными разъездами Чонгука. И Чон не знал, когда все пошло под откос. Как так получилось, что Юнги начал сильно его раздражать буквально всем: речью, привычной ехидной интонацией, спокойствием, которое он всегда проявлял в их ссорах; даже мотоцикл он продал, решив навсегда избавиться от образов прошлого. Теперь он ходил в рубашке и брюках, не всегда сразу переодеваясь по приходе в домашнее, часто тер глаза, зевал и медленнее ходил. Он никуда не спешил, ни о чем не переживал, а у Чонгука из-за тревожных мыслей началась бессонница. А Чон все никак не мог понять, как решить собственную неприкаянность, куда податься, где работать. О возвращении на должность официанта и речи быть не могло. И от мыслей, что за прошедшее время он не смог найти для себя что-то стоящее, становилось тошно: еще и дела Юнги в новой компании шли в гору. И Чонгуку уже давно казалось, что чувствуя приближающийся разрыв, именно поэтому Мин сделал своему парню предложение. В странной непривычной обстановке, в каком-то роскошном ресторане после съеденной пасты с тефтелями, выпитой бутылки шампанского, какого-то вычурного десерта и неприятного джаза на фоне. Юнги по-простому достал из кармана брюк бархатную коробочку с кольцом и подвинул ее к Чонгуку. — Ты станешь моим? Навсегда? — с надеждой и даже неким страхом в глазах спросил старший. — Навсегда — это очень надолго, — будучи одновременно и удивленным, и нет, ответил Чонгук. — Именно так. Я хочу с тобой остаться очень надолго, Чонгук. Я хочу увидеть, как ты станешь старше и чем в итоге будет заниматься. Я хочу продолжать просыпаться с тобой, смотреть на твое сонное лицо и сморщенный нос. Мне хочется находить время для поездок на природу с тобой, участвовать в твоих съемках или в том, чем ты решишь заниматься потом. Хочешь, куплю тебе еще одну приставку игровую, или машину, или заведем питомца. Я сделаю все, что хочешь. — Можешь снять эти дурацкие очки и костюм? — Не язви, Чон. Очки могу снять, но тогда я не буду тебя видеть. — За столько времени можно было уже и запомнить меня всего, — Чонгук не хотел огрызаться, но получалось само собой. — Не правда. Я помню какие-то отдельные черты, где у тебя расположены родинки, как выглядят пальцы и прочее. Но полностью в голове я тебя собрать не смогу. Поэтому и хочу продолжать смотреть. Любоваться тобой. А ты? Чонгук знал, что его ответ определит все дальнейшее. И разве мог он отказать тому, кто так трепетно относился, хоть и не всегда был рядом, но искренне хотел официально сделать своим? Об этом они мечтали еще в Корее, в пьяном бреду под действием сильной влюбленности клялись в вечной любви, удивляясь, как умудрились так удачно друг друга найти. Разве не должен быть нынешний Чонгук наконец счастлив от исполняющегося обещания? — Я тоже хочу любоваться тобой всегда, Юнги. И навсегда. Так и получилось, что брак был заключен, эйфория от свадьбы, на которой присутствовали их друзья с других городов и штатов, на берегу океана, под шум волн и крики чаек.

🎵 I Love You — RioPy 🎵

И вот они вместе уже пять лет. Об этом обрывками говорят полароидные фотографии, которые Чонгук перестал делать с год назад по случайности, но так и не вернувшись к ним снова. Постепенно со стены ушли развешанные на гирлянде фотокарточки, которые долгое время тщательно пополнялись новыми совместными моментами. Теперь там красовались мотивирующие плакаты, водрузилась полка с книгами по ведению бизнеса, висели какие-то статистические графики, чтобы следить за их финансовыми и жизненными целями. Детство кончилось, как и розовые сопли. Пора было по всем меркам общества что-то из себя представлять. И Чона это все сильно угнетало. Он не знал, куда податься, что фотографировать или кого. Юнги часто задерживался на встречах с коллегами и Чонгук мог даже засыпать в одиночку, просыпаясь от грузных шагов в гостиной, когда подвыпивший муж наконец возвращался. От всего было противно. Чонгук почти перестал готовить на двоих, много читал, погружался в сериалы, надеясь в чужом творчестве найти ответы на свои вопросы. Перестал делиться мыслями с Юнги. А тот не знал, что с этим всем делать, замечая, как его любимый человек увядает, погрязший в чужих фантазиях. За их последний разговор Юнги себя никогда не простит. Он знал, что не стоило говорить все эти вещи, но постоянно раздраженное, злое настроение Чона передалось и ему. — Ты теперь всегда будешь так поздно приходить? — вновь начал этот разговор младший, хмурясь и вставая в враждебную позу. — Я же говорил, что сейчас моя команда занимается важным проектом. Я не могу все бросать на половине и бросаться к тебе, — признался Мин в который раз, не понимая, как еще объяснить безработному мужу собственную важность в коллективе. — То есть, они тебе важнее? — Ты снова это делаешь, Чонгук. Я ведь уже говорил, что важнее тебя в моей жизни ничего нет. Так было четыре года назад, два, год, так есть и сейчас. И подобными нервотрепками ты от меня ничего не добьешься. — Значит мое желание твоего присутствия рядом — нервотрепка? — начал надвигаться Чонгук, который не мог контролировать собственную эмоциональность во время конфликтов. — Давай по-честному, мой дорогой муж. Быть рядом с тобой — это просто лежать на второй половине кровати и смотреть очередной фильм или серию. Ты никуда не хочешь выходить, ездить. Как будто растратил все тогда, когда пытался выследить причудливых животных в Форксе. К психологу идти ты отказываешься, и я понимаю, что видно страдать тебя больше устраивает, чем что-то менять в своей жизни. — То есть, прекрасно зная о моем состоянии, ты все равно вот так обо мне говоришь? — Чонгук, — вздохнул Юнги, снимая очки и потирая глаза. — Мы уже не раз об этом говорили. Ты закрылся от меня. Мы не говорим, а только ругаемся. — И я знаю, почему. Ты все ходишь вокруг да около, но не говоришь очень подходящую сюда фразу, — Чонгук подошел слишком близко, выдыхая на мужа запахом недавно выпитого кофе; его зрачки от злости расширились, он провоцировал, явно понимая, что сделает только хуже. — Я не буду этого говорить, Чонгук. Ты об этом прекрасно знаешь. — Да это на лице у тебя написано, Мин. Каждый раз, когда ты смотришь на меня после своих крутых корпоративов, когда просишь помыть посуду, приготовить что-то, а я говорю, что у меня нет сил. Я прекрасно знаю, что ты думаешь обо мне также, как о моей маме, Джоннатан, Лизе и Майкле. Я очень хорошо помню, какой был у тебя взгляд, когда ты о них говорил. И сейчас ты также смотришь на меня. — Это не так, — устало произнес Юнги, пытаясь взять за плечи жестикулирующего Чонгука, но тот только отталкивал его руки. — Скажи же это, давай! — Я тебя люблю, — попытался отвертеться Юнги, замечая, как агрессия Чонгука готова вылиться наружу ударами. А дрался он лучше Мина. — Даже не смей говорить это. Ты всем своим отношением показываешь обратное. — Тем, что продолжаю нас обеспечивать? Юнги знал, что так нельзя было говорить. — Вот видишь, наконец мы движемся к правде. Ты не хочешь возвращаться ко мне потому, что я просто обуза для твоего кошелька. Гораздо проще было бы с какой-нибудь брюнеткой-айтишницей, ведь так? Как ее там звали, поклонницу твою? Джессика? — Чонгук, перестань. Ты же знаешь, что даже рядом не стоишь с ней. — И правда. Как я могу дойти до ее уровня, — Чон отошел в противоположный угол кухни, схватившись руками за столешницу и не зная, куда себя деть. — Ты знаешь, что я не имел это в виду. — Конечно. Ты имел в виду другое. Скажи же это, не стесняйся. — Нет, Чонгук. Младший бьет мужа в скулу, понимая, что на самом деле ударить хочет самого себя. Но эмоции обиды и нереализованности выливаются ударами на уставшего Юнги, который уворачивается от кулаков, злится, пытается не разбить их любимую вазу, которая спокойно притаилась на столешнице, оттаскивает от себя Чонгука, который успевает наносить удары в грудь, тон застревает где-то на границе повелительного наклонения и открытой уязвимости: «Скажи же, скажи! Я знаю, ты постоянно думаешь об этом!» И Юнги говорит: — Во времена Джейн Остен тебя бы разобрали за одну страницу романа. Вода из крана громко бьется о немытую тарелку, тишина лязгом отзывается в ушах, Чонгук отпускает Юнги и с мнимым удовольствием опирается о кресло.

«Так или иначе, а между нами что-то кончилось», — подумал Чон.

— Видишь. Сказал, — заключает младший. — Ты меня спровоцировал, а теперь хочешь направить все против меня, — вытирая кровь из носа, напоминает Юнги. — Думаю, здесь все предельно ясно. На рассвете меня уже здесь не будет. — Чонгук, кончай концерт и сядь. — То я слишком молчаливый, то слишком громкий, — бормочет Чон, быстрыми шагами достигая спальни. — Хватит, Чонгук, я же знаю, что тебе просто нужно остыть, — Юнги хватает мужа за истерзанные кулаки, потому что младший принялся тут же паковать старый чемодан. — Пусти меня, — вырывается Чон с рыком. — Я не хочу делать тебе больно, поэтому не вырывайся и спокойно сядь, поговорим как взрослые люди. — Угрожаешь мне? — снова заводится Чонгук. — Нет. Предупреждаю. Рубить канат — признак спешки: когда есть время, канат отвязывают. Нам с тобой спешить некуда. На развод ты всегда сможешь подать, и отбирать тебе у меня нечего. Потому что самое важное — это ты. Как бы ты ни обижался, Чонгук, но знаешь, да, я часто задерживаюсь на встречах, но не по своему желанию. Я всегда спешу к тебе. Я пытаюсь отпрашиваться с этих встреч лишь потому, что дома меня ждешь ты. Да, мне грустно, что ты сейчас в таком безэмоциональном состоянии. Но, прошу, не закрывайся от меня, не уходи, не бросай. Как бы плохо ты себя ни чувствовал, ты все еще тот Чонгук, которого я полюбил. — А что если я тебя больше не люблю? — с болью в голосе спрашивает Чон, смотря на Юнги словно с вызовом. — Тогда ты точно мне откажешь в моем предложении. Давай так. Не переставай паковать вещи. Забирай самое необходимое, клади в чемодан, но не с целью уехать, а чтобы положить его в наш дом на колесах, дождаться утра и поехать со мной на пляж Калифорнии. В отпуск. Как мы ездили с тобой в самом начале, помнишь? И… если после поездки ты все еще будешь уверен, что никаких чувств не осталось, то я не буду тебя держать. Чонгук не знал, что ответить. Он чувствовал теплые руки, которые крепко держали саднящие кулаки, смотрел на предплечья, которые так любил выцеловывать, на уши, которые забавно торчали и за которые Чон часто любил кусать. Это был все еще его Юнги, но казалось, что он очень далеко, где-то в работе и бизнес-целях. — Хорошо. Мы можем попробовать, — сглотнув, согласился он. Ведь терять было нечего.

🎵 In This Moment — Evi Vine 🎵

Чонгук только наутро понял, что резкий уход с работы в такое важное для проекта время могло грозить Юнги увольнением. Но он все равно это сделал. Взял отпуск, собрал свои вещи и сел за руль. Чонгук только молчал и смотрел в асфальт. Было стыдно и тошно. Он смотрел вдаль, пока Юнги вел машину, и не понимал, что в этой дали его ждет. Кем ему нужно стать, чтобы наконец отделаться от тревожных мыслей, перестать искать недостатки в себе и муже, а просто… спокойно и радостно жить? Юнги же был поразительно спокоен. Он тоже молчал, изредка поглядывая на Чонгука, навигатор оповещал о ближайших поворотах. Через пять часов они были на месте. Погода стояла не самая лучшая и располагающая к пляжным посиделкам, поэтому просто повезло, что в том домике, в котором они недолго находились четыре года назад, никто не забронировал место. Они дождались владельца, отдав ему больше, чем запрашивалось, за неудобства, водрузили чемоданы на кровать, и поежились от атмосферы неловкости, которая возникла между ними. Чонгук не знал, что говорить. Стоит ли предаваться воспоминаниям или цель поездки не вспомнить, а создать что-то новое, возобновляющее их чувства? Юнги похлопал по месту рядом с собой, когда лег на кровать. Под лучами солнца он выглядел моложе, вернулась давно забытая ехидная ухмылка и хитрые глаза. Разбитая губа и нос с небольшим синяком выдавали в нем прошлое, когда он часто дрался, возвращаясь грязным, пыльным, в чужой одежде. Чонгук скромно лег рядом, словно опасался близости. Юнги принялся показывать ему полароидные фотографии, которые перед выездом достал из запылившегося ящика. — Помнишь, тут ты впервые попробовал настоящую итальянскую пиццу от какого-то крутого шефа? — начал перечислять Юнги, указывая на смешно набитый рот Чона. — А здесь мы катались на сноубордах, ты растянул по-неопытности ногу, и еще две недели жаловался, что я тебя после такого на руках не ношу. А тут мы впервые познакомились с Амалией и Джеком, с которыми еще месяц бок о бок колесили по местам возле Лас-Вегаса и Гранд Каньону. Ты тут смущен, потому что Амалия любила целовать тебя в щеку, а я от этого сильно негодовал. Здесь мы попали в странный зоопарк, где животные казались жутко злыми. А на этой, которую Джессика украсила розовыми поетками, ты впервые пробуешь краба. Юнги перебирал фотографии, напоминая, в какой момент они сделаны, а на глаза Чонгука накатывались слезы. За всей этой погоней за успехом, самобичеванием, книжными буквами, которые казались спасением от реальности, он успел позабыть, что Юнги был рядом с ним с самого начала. Что когда-то они вместе носили тарелки, получали чаевые или выговоры, что по вечерам на слишком мягком матрасе в их первом доме они собирались на киношные вечера, поедая противные Читос, пачкая руки в красных специях, и когда Чонгук слизывал с пальцев Мина эту солоноватость, тот умудрялся завестись и остановить фильм, требуя после таких действий от Чона помощь в снятии напряжения. Тогда они были моложе, амбициознее, скромнее. И тот факт, что они повзрослели, не растворяет пройденное в небытие. После просмотренных фотографий, которые ярче подсветили воспоминания, Юнги предложил забронировать поездку подальше в океан с гидом, чтобы поплавать с китами. В это время как раз шли экскурсии, и Чонгук мог наконец перебороть свою боязнь глубины — ему постоянно виделось, что там есть страшная акула. Поначалу Чон отнекивался, но под дюжиной мелких поцелуев все же сдался. Прикосновения теперь ощущались непривычными. Конечно, оба понимали, что они спокойно могут целоваться, но между ними словно возник барьер из-за вчерашнего разговора, который негласно не позволял зайти дальше. Было страшно не только из-за китов или акул. А что эта поездка станет временным решением гораздо более глубокой проблемы. Но как только Чонгук опустился вниз, яро вдыхая кислород из акваланга, который попросил, потому что не умел задерживать надолго дыхание; смотрел на Юнги, который жестами показывал, что все хорошо, Чон понял, что наверное именно этого ему и не хватало. Приезжать на пляж летом, немного отплывать от берега в попытке поймать волну всегда будоражило, но страх утонуть, попасться на зуб какого-нибудь причудливого водного существа заставлял не заплывать особенно далеко. Чонгук осознал, что когда Юнги рядом, ему не страшно. Он понял, что проблема долгих рабочих встреч мужа была не в том, что он ревновал к Джессике. Наверное, ему не хватало большего содействия Мина. Помощи в поиске работы. Чтобы он со своим спокойным темпераментом подсказал, указал, куда нужно. Чонгук плавал среди темного бесконечного пространства, всматриваясь в глубину, понимая, насколько он мало по сравнению с этой водной гладью, сквозь которую немного пробивается свет. Китов не было видно. Никого не было рядом. Чон закрыл глаза, погрузившись в тишину. Этого ему не хватало. Невесомости. Тишины. Ощущения, что неважно, сколько денег в кармане, ведь сейчас твоя цель — увидеть существо, которое больше его в шестнадцать раз. И оно показалось. Темное, завывающее своим мистическим свистом где-то в глубине, плывущее среди этого одинокого пространства. Чонгук смотрел киту прямо в глаза, не дыша, только чуть двигая телом, чтобы удерживаться на плаву. Остальные плавали вокруг, по выпускаемому воздуху из масок было понятно, что они что-то восторженно говорят. А Чонгук вдыхал через небольшой баллон, смотрел на свои сине-желтые ласты, на руки, свет на которых в воде мерцал в ритм волн. Кит уплыл, и Чонгук не пожалел, что не смог сфотографировать его. Потому что такое точно не забывается. — Это было лучшее, что мы делали, правда! — восторженно сказал Чонгук на лодке, кидаясь на Юнги, который только успел отдышаться. Счастье светилось на лице Чона, пробираясь и в мужа, что с улыбкой за ним наблюдал. Вечером, после сытного обеда и ужина, они лежали на кровати, устав болтать. Казалось, что они все еще не могут отдышаться после заплыва, воздух в легких сбивался, когда Чонгук говорил. Они беседовали также, как тогда, Юнги сидел на стуле, как тогда, закинув ноги на столик. Только у обоих не было пива, потому что хмель был здесь ни к чему. Чон повернулся на бок, смотря на своего мужа. Лицо, которое он видел множество раз в разных состояниях: болеющим, отчаянным, грустным, радостным, предвкушающим, гордым. Заботливым. Руки, которые так часто отдавали ласку. Живот, который так часто прижимался к его собственному в пылу чувств. Чонгук медленно поцеловал Юнги в щеку, тот тут же откликнулся, поцеловав в губы в ответ. Им было хорошо, как и тогда. Чон не понимал, что изменилось. Почему с него спал какой-то большой груз. Возможно, тот жест Юнги, когда они погрузились, что все пройдет отлично, распространился и на жизнь. И правда, почему Чонгук так отталкивал желающего ему помочь Юнги? Почему постоянно вредничал, доказывал, что ему всего недостаточно? Если у них было так много всего. Юнги раздевал Чона испытывающе, не прерывая взгляда. Сотни раз изученное, рассмотренное тело, столько же исцелованное, чуть искусанное в порыве, который невозможно было предотвратить. Они не брали смазку и презервативы, опасаясь, что если ничего не получится, станет только обидно от их ненадобности. Тщательно смочив слюной пальцы, Юнги начал осторожно растягивать Чона. Тот всегда был чувствителен, дрожал от особенно приятных прикосновений, вцепляясь пальцами в руки и спину мужа, шептал, как ему приятно и хорошо, и чтобы Юнги не останавливался. Растяжка отнимала слишком много времени, вызывая усталость; пот скопился на лбу, в который Мин не переставал целовать, а Чонгук отдавался, раздвигая ноги шире, приглашая, заставляя приступить к главному, и муж не мог ему отказать. Войдя осторожно, тягуче, без какой-либо защиты, двигаясь трепетно, выдыхая в висок, с каждым толчком Юнги приговаривал, как же сильно любит Чона. Как не хочет ни за что отпускать, как во всем поможет, осталось только закончить треклятый рабочий проект. Как только речь зашла о работе, Чонгук недовольно прикусил его губу, ерзая, заставляя двигаться быстрее, более рвано и нетерпеливо, вспоминая, как это было раньше. Объятия человека, обнимавшего тебя пять лет, дают некоторое ощущение завершенности. Подобно тому, как перекатиться на самое мягкое, продавленное место матраса или разгадать последнее слово в воскресном кроссворде. Подобно теплу камина, распространяющемуся по комнате. Подобно домашнему голубю, возвращающемуся в родную голубятню. Безопасно и тепло. Именно так ощущал себя Чонгук. Он корил себя за скверный характер, за претензии, высказанные в адрес Юнги. Чон обещал себе, что возьмет себя в руки. Что не только Юнги ответственен за сохранение их брака. И взаимной завершение близости, одновременный расслабленный выдох безмолвно заявили обо всем. Чонгук вцепился в Юнги, не выпуская из себя, обнимая крепко руками и ногами. Понимая, что никому своего мужа не отдаст. Такого отзывчивого, всегда готового прийти на помощь. Чонгук никогда не думал, что что-то пойдет не так. «Вы созданы друг для друга» «Перестаньте быть такими идеальными» «Вы хоть один раз за пять лет поссорились?» Теперь Чонгук с гордостью вспоминал эти фразы. Он будет готов слышать их еще через год, два, пять. И больше ссориться с Юнги точно не хочет.