Cupid's Second Chance

Чимин никогда не думал, что увидит Мин Юнги снова. Не вот так. Не после всего. Долгое время он пытался убедить себя, что двигаться дальше легко — что все, что ему нужно сделать, это собрать осколки их любви, запихнуть их в прошлое и никогда не оглядываться назад. Но любовь, как он узнал, не исчезает только потому, что она причиняет боль. Юнги когда-то был для него всем. Тихое, стабильное присутствие в его жизни, как песня, которую Чимин запомнил, даже не стараясь. Любить его было естественно, без усилий — как дышать. Сначала это были мелочи, которые заставили его влюбиться. То, как Юнги невольно напевал, когда готовил, тепло его рук, когда он рисовал ленивые узоры на коже Чимина, то, как он всегда носил с собой запасные перчатки зимой, потому что Чимин всегда забывал свои. Затем были более значимые моменты. Шепотом произнесенные обещания, медленные, сонные поцелуи по утрам, ночи, проведенные за разговорами о мечтах и будущих планах, как будто у них была целая вечность. Чимин думал, что навсегда — это то, что им суждено сохранить. Но навсегда превратилось в тишину. В захлопнутые двери и слова, произнесённые слишком резко. В прощание, которого Чимин никогда не желал, но которое ему пришлось принять. И всё же, несмотря на все эти испытания — несмотря на боль и время разлуки — Чимин никогда по-настоящему не переставал его любить. Было жестоко, что Юнги появился именно сейчас. Из всех дней, именно в день святого Валентина. На его пороге, выглядя точно так же — за исключением браслета на его запястье. У Чимина перехватило дыхание. Тот браслет. Его браслет. Тот самый, который он потерял, когда переехал. Тот, который он искал, только чтобы убедить себя, что он исчез навсегда. И всё же, вот он. Вот и он. Юнги улыбнулся, маленькой и робкой улыбкой, как будто стоял на краю воспоминания, в реальности которого ни один из них не был уверен. — С годовщиной, Чимин-а, — мягко произнес он. Чимин почувствовал, как его мир накренился. Его пальцы обхватили дверной косяк, крепко сжав его, чтобы успокоиться. Это не могло быть реальным. Они больше не были вместе. Юнги не должен был быть здесь. И всё же... Резкий стук разнесся по квартире, вырывая его из мыслей. Чимин моргнул. Стук снова. На этот раз громче. Более настойчиво. Как будто сама вселенная ждала его ответа. Чимин замялся перед открытой дверью, его пульс бился в бешенном ритме о ребра. Стучание не прекращалось. Наоборот, оно стало более настойчивым, нетерпеливым словно тот, кто стоял снаружи, знал, что он колебался, знал, что он пытается убедить себя в том, что это не правда. Но это было реально. И когда он наконец открыл дверь, Чимин почувствовал, как дыхание вырывается из его легких. Мин Юнги стоял там, в той самой кожаной куртке, которую Чимин обычно брал у него, когда ему было холодно, с широкой улыбкой, озаряющей его лицо — слишком яркой, слишком теплой, слишком знакомой. Он выглядел так же, как и раньше, до того, как всё рухнуло. Но дело было не только в улыбке, которая оставила Чимина без слов. Это были цветы в его руках. Букет нежно-розовых пионов и гипсофилы — любимые цветы Чимина. Чимин прижал пальцы к дверному косяку, ногти вонзились в дерево, как будто это могло удержать его на месте. Его сердце болезненно сжалось, разрываясь между недоверием и чем-то, опасно близким к надежде. Что, черт возьми, происходит? — ...Юнги? — Его голос вышел тише, чем он планировал, колеблясь от нерешительности, — что... что ты здесь делаешь? Улыбка Юнги слегка дрогнула, его брови нахмурились от недоумения, словно Чимин только что спросил его о чем-то нелепом. — Что ты имеешь в виду? — тихо засмеялся старший, поправляя букет в своих руках. — Я здесь, чтобы забрать тебя. Чимин почувствовал, как у него подкашиваются ноги. — ...Забрать меня? — На наше свидание. У Чимина пересохло во рту. Голос Юнги был легким, игривым, совершенно не осознающим, насколько неправильно звучали его слова. Чимин проглотил слюну, ощущая, как острый вкус чего-то горького поднимается у него в горле. — Юн... — его голос дрогнул. Он заставил себя встретиться с взглядом мужчины, его сердце бешено колотилось. — Ты знаешь, какой сегодня день? Недоумение на лице Юнги сменилось теплым, опасно нежным выражением. — Конечно, — сказал он с лёгкостью. — Сегодня наша годовщина. Я собираюсь сводить тебя на наши места. Ты готов? Чимин задержал дыхание. Его пальцы задрожали. Всё его тело стало холодным. Ему следовало захлопнуть дверь. Следовало сказать Юнги, что у него нет права появляться после года молчания, ведя себя так, словно ничего не произошло. Но он этого не сделал. Потому что Юнги смотрел на него так тепло и открыто, без следа вины или колебаний. Это говорило Чимину о чем-то гораздо более страшном, чем тот факт, что он вообще здесь стоит. Юнги не помнил. А Чимин не знал, что делать. Тем не менее, младший не остановил Юнги, когда тот взял его за руку. Ему следовало бы. Ему следовало бы отдернуть руку, сказать Юнги прекратить притворяться, прекратить обращаться к нему так, будто их отношения не разбились на части прошлой весной. Но вместо этого он оказался в роли следящего. Сквозь холодные февральские улицы, мимо мест, которых он активно избегал в течение последнего года. И Юнги с той же мягкой улыбкой вел его, как будто ничего не изменилось. Как будто Чимин по-прежнему принадлежал ему. Как будто он никогда не уходил. Небольшой книжный магазин был первой остановкой. Чимин забыл, как сильно ему не хватает запаха бумаги и кофе, того, как деревянные полки возвышаются над ними, создавая тихий, скрытый мир. Это было их святилище — место, где Юнги сидел в разделе поэзии, пока Чимин бродил по отделу искусств, перелистывая книги, которые он не мог себе позволить, но всегда жаждал. Юнги без колебаний вёл его внутрь, как будто это был просто ещё один ленивый день, как будто они делали это сотни раз прежде. Чимин хотел закричать. Вместо этого он шел позади Юнги, его пальцы невольно касались корешков книг. — Ты всегда любил эту, — задумчиво произнес Юнги, вынимая твёрдый переплёт с полки. Он перевернул книгу, показывая Чимину знакомую синюю обложку поэтической коллекции, которую Юнги когда-то читал ему вслух в постели. В горле Чимина сжалось. — Ты это помнишь? Юнги тихо засмеялся. — Конечно, помню. Ты всегда засыпал на середине, но потом просил меня утром прочитать снова. Чимин сглотнул. Он действительно так делал. И вдруг ему стало ненавистно от того, как много Юнги помнил. Ненавистно, как легко он снова впадал в старые привычки. Потому что как он мог помнить это — маленькие, незначительные детали — но не самое важное из всего этого? Что они больше не были вместе. Что он оставил Чимина первым. Это было почти жестоко, как Юнги выбирал все те места, которые когда-то хранили кусочки их совместной жизни. Следующим было кафе. То самое, где у них было первое свидание, где Юнги пролил кофе по всему столу, смеясь, пока Чимин в панике пытался убрать все салфетками. — Ты заказывал одно и то же каждый раз, — подшутил Юнги, когда они уселись, ставя любимый напиток Чимина перед ним без каких-либо вопросов. Чимин обнял тёплую чашку, глядя на пар, извивающийся в воздухе. — Юнги. — Его голос едва слышен, почти заглушён мягким шумом кафе. — М? Чимин колебался. Мы расстались прошлой весной. Ты не можешь так поступать. Ты не можешь вести себя так, будто ничего не произошло. Но Юнги смотрел на него так нежно, его пальцы бездумно постукивали по чашке, как будто ему было приятно просто быть здесь, просто существовать в окружении Чимина. Поэтому Чимин прикусил язык. Позволил Юнги говорить о старых воспоминаниях так, будто они не были болезненными. Позволил себе улыбнуться — лишь немного — когда Юнги пошутил о том, что бариста всё еще помнит их. Впервые за год это казалось лёгким. И, возможно, это было самым опасным из всего. Вопросы, однако, не утихали. Не после книжного магазина. Не после кафе. Потому что, как бы Чимин ни старался сосредоточиться на настоящем — на абсурдности того, что он здесь, на теплоте присутствия Юнги, на том, как это казалось таким лёгким — его глаза постоянно ускользали к серебряному браслету на запястье Юнги. Его браслету. Чимин искал его везде после их расставания. Это была единственная вещь, которую он действительно ненавидел терять — единственное напоминание об их любви, которое казалось невозместимым. Когда он собирал свои вещи и покидал их квартиру, он провел часы, пока искал его, проверяя каждый ящик, каждую щель между мебелью, даже старое худи Юнги, которое он раздумывал взять с собой. Но он исчез. А теперь он был здесь. На запястье Юнги. Вид его заставил живот Чимина закрутиться. Нашел ли Юнги его после того, как он ушел? Сохранил ли он его? Если да... почему? Почему именно сегодня? Почему сейчас? Осознает ли Юнги, что это значит? Мысль закралась в сознание Чимина, застряв как боль, от которой он не мог избавиться. Он пытался игнорировать это, притвориться, что это не гложет его, но каждый раз, когда Юнги двигался, маленький серебряный браслет сверкал под огнями кафе, дразня его своим присутствием. Наконец, Чимин не мог больше терпеть. — Юн.— Его голос был тише, чем он хотел, колебался, но звучал тяжело. Юнги повернулся, все еще лениво катая в руках тюбик синей краски, — М? Чимин сглотнул, кивнув на его запястье. — Почему у тебя мой браслет? Юнги моргнул, его выражение лица было открытым, а затем он посмотрел на своё запястье, словно видя его впервые. Пульс Чимина участился. Брови Юнги нахмурились, его пальцы скользнули по металлу, как по чему-то незнакомому, но при этом интимному, как по предмету, который был у него, не понимая толком, почему. — Я.. я не знаю, — его голос был мягким, почти сбитым с толку. Он провел большим пальцем по гладкой поверхности браслета, нахмурив лоб еще сильнее. Сердце Чимина сжалось. Как он мог не знать? Юнги купил этот браслет для него спонтанно, за несколько месяцев до их первой годовщины. Чимин восторженно говорил о нем у витрины маленького магазина, шутя, что сам накопит на него, но Юнги только закатил глаза и купил его для него через два дня, делая вид, что это не так уж и важно. Но это было важно. Потому что Чимин никогда не снимал его после этого. Не до того дня, как он съехал. Он потерял его — плакал из-за этого, ненавидел себя за то, что оставил даже одну маленькую часть себя в той квартире. Но Юнги... Юнги сохранил его. Почему? Юнги неосознанно тер металл, его взгляд был отдаленным. — Я просто… Он у меня уже какое-то время, думаю. — Вдох. — И это кажется важным. Горло Чимина пересохло. — Важным? Юнги кивнул, его голос стал тише. — Как будто это то, что мне нужно было сохранить. Чимин почувствовал, как что-то треснуло внутри него. Его руки сжались в кулак, ногти вонзились в кожу, пока он пытался разобраться во всем этом. Юнги не помнил их расставание. Но, тем не менее, какая-то часть его никогда не отпускала. Осознание заставило грудь Чимина заболеть, невыносимый груз давил на него. Потому что если бы Юнги действительно, полностью двигался дальше, разве он не выбросил бы браслет? Разве он не оставил бы эту часть их отношений позади — так же, как он оставил Чимина? Но он не сделал этого. И Чимин не знал, лучше это или, наоборот, намного хуже. Тем не менее, они продолжили прогулку… и оказались в магазине художественных принадлежностей. Чимин не заходил в этот магазин с момента расставания. Он не мог. Это было их место — место, куда Юнги брал его, когда ему нужно было вдохновение, когда его мысли были заблокированы, когда ему нужны были краски в руках, чтобы разобраться во всем. И теперь, когда они вошли внутрь, это было похоже на то, как будто он шагнул в воспоминания, которые не был готов пережить заново. Юнги, совершенно не подозревая о смятении Чимина, улыбнулся и потянул его к разделу с красками. — Они все еще продают этот безумный бренд, который ты ненавидишь, — задумчиво сказал он, поднимая тюбик неоново-зеленой акриловой краски. Чимин дрожащими губами выдохнул. Он не знал, как долго еще сможет притворяться. Его сердце колебалось, его решимость трещала, потому что это был тот Юнги, которого он любил — Юнги, который обращал внимание, который знал его любимые бренды красок, который точно знал, где найти самые мягкие кисти. Не тот Юнги, который оставил его. Не тот Юнги, который стоял в их старой квартире прошлой весной, с глазами, полными чего-то далекого и холодного, говоря: «Я думаю, нам нужно время, чтобы побыть порознь». Чимин так долго убеждал себя, что это был настоящий Юнги. Тот, кто отпустил, кто первым ушел. Но теперь? Теперь Юнги был здесь — мягкий и теплый, заполняя те пустоты, которые Чимин пытался опустошить на протяжении года. И Чимин не знал, достаточно ли он силен, чтобы снова не упасть. Каждый шаг, который они делали, казался шагом в мечте, странным видом дежавю, который неуютно оседал в груди Чимина. Каждое место, которое они посещали — книжный магазин, кафе, магазин художественных принадлежностей — казалось, что они заново живут своей любовной историей. Но на этот раз в этом не было беззаботной радости. Чимин не мог игнорировать, как нежное прикосновение Юнги задерживалось, как его улыбка, казалось, освещала все вокруг, как Юнги смотрел на него, как будто он был единственным, что имело значение в мире. Это было неправильно. Не когда Чимин знал, как все закончилось. Не когда он провел прошлый год, убеждая себя, что должен двигаться дальше. И все же, с каждым маленьким жестом, с каждым мягким смехом, который срывался с губ Юнги, стены, которые Чимин строил вокруг своего сердца на протяжении месяцев, начали рушиться. Они стояли на ступеньках маленькой художественной галереи, которую раньше посещали вместе, воздух был свежим и холодным. Юнги потянулся за рукой Чимина, его пальцы мягко коснулись его ладони, прежде чем обвиться вокруг нее, притягивая его ближе. На мгновение Чимин просто замер там, глядя на их переплетенные пальцы. Он чувствовал тепло руки Юнги на своей, его хватка была уверенной, как будто ничего не изменилось. Юнги повернулся к нему, с тем же выражением нежности на лице, глядя на их руки, его большой палец скользнул по суставам Чимина. — Чимин-а, — тихо произнес Юнги, его голос был низким и успокаивающим. — Я скучал по этому, я скучал по тебе. Это ощущалось как удар в грудь, поток эмоций, которые Чимин не мог сдержать. Его грудь болезненно сжалась, дыхание перехватило в горле. Почему он делает это? Чимин вырвал руку из объятий Юнги, отступив назад, чтобы создать между ними расстояние. Его сердце забилось быстрее, каждый удар громко стучал в ушах. Боль была невыносимой, а путаница — подавляющей. — Почему ты это делаешь? — голос Чимина дрогнул от всех тех необработанных эмоций, которые он так долго прятал. Его глаза горели, и он боролся, чтобы сдержать слезы. — Ты.. — Его дыхание перехватило, заставив запнуться. — Ты бросил меня, Юн. На мгновение старший замер. Его выражение лица изменилось с теплой нежности на что-то неразборчивое, и улыбка, которая так естественно сидела на его губах, исчезла. — Что? — голос Юнги едва слышен, его брови нахмурились в недоумении. Горло Чимина сжалось, комок в нем оказался слишком большим, чтобы проглотить. Его руки тряслись, когда он сжал их в кулаки по бокам, отчаянно пытаясь вернуть контроль. — Ты бросил меня, — повторил Чимин, его голос теперь стал тише, натянутый от тяжести всего, что он держал внутри. — А теперь… теперь ты ведешь себя так, словно этого никогда не было. Ты не можешь просто… вернуться в мою жизнь, как будто ничего не поменялось. Глаза Юнги бегали по его лицу, как будто он пытался собрать воедино правду из слов Чимина. Недоумение углублялось в его взгляде, но там было что-то еще — что-то болезненное, как первая трещина в стене, которая была тщательно построена. — Я не… я не помню, — признался Юнги, его голос едва слышен. — Я не помню, что бросал тебя. Чимин почувствовал, как земля уходит из-под ног, осознание обрушилось на него сильнее, чем он ожидал. — Тогда что.. что мы здесь делаем, Юнги? — слова Чимина были резкими, отчаянными, и слезы, которые он сдерживал, наконец, потекли по щекам. Юнги шагнул ближе, его выражение смягчилось, но Чимин отступил, покачав головой. — Скажи мне правду. Почему ты здесь? Почему сейчас? — голос Чимина сломался, треща под тяжестью его эмоций. — Если ты действительно не помнишь, то почему ты вернулся? Почему ты делаешь это со мной? Юнги выглядел так, будто собирался заговорить, его губы приоткрылись, как будто слова были на кончике языка, но вместо этого он закрыл рот, а его лицо приняло выражение, которое Чимин не мог прочитать. На мгновение между ними воцарилась тишина, мир вокруг них растворился в тихом тумане. И в этой тишине Чимин снова почувствовал, как его сердце разрывается.  

***

День тянулся, и Чимин чувствовал, как он распускается, нитка за ниткой. Книжный магазин, кафе, магазин художественных принадлежностей — каждое знакомое место было ударом в сердце, но Юнги шел рядом с ним, переплетая их старые воспоминания так, будто ничего никогда не шло не так. Никаких колебаний. Никакой неловкости. Никакого напряжения от года молчания и разбитого сердца. Просто... Юнги. Мягкий, знакомый и сводящий его с ума. И с каждым задержанным взглядом, каждым прикосновением руки, каждой нежной, понимающей улыбкой — сердце Чимина разрывалось все сильнее. Две эмоции боролись за главенство внутри него: Облегчение. Потому что какая-то предательская часть его хотела, чтобы это было реальностью — хотела эту версию Юнги, который, казалось, любил его с каждым взглядом, каждым прикосновением, без тени их ссор или тяжести их последнего прощания. Но затем — Страх. Потому что это не имело смысла. Как мог Юнги помнить каждую мелочь — любимые книги Чимина, его обычный заказ кофе, точный оттенок синего, которым он любил рисовать — и при этом забыть, что они расстались? Юнги, который стоял перед ним, был тем мужчиной, которого Чимин любил — тем, за кого он боролся, кого ценил, с кем мечтал о будущем — но не тем человеком, который оставил его. Вопрос терзал его, острый и настойчивый. Что если это правда? Что если он действительно не помнит? Это была ужасная мысль — потому что если это действительно так, то что-то было не так. Что-то стерло их расставание из памяти Юнги, оставив только те моменты, когда они были вместе. Но как? Травма головы? Мысли Чимина метались в поисках ответов. Или — неужели Юнги мог врать? Чимин бросил на него взгляд, наблюдая за мягким изгибом его губ, когда он живо рассказывал о последнем посещении книжного магазина вместе. Нет. Недоумение на лице Юнги, когда Чимин сказал «Ты бросил меня» — это чистое, шокированное недоумение — было слишком истинным, чтобы быть игрой. Если он действительно не помнил, тогда… Почему сегодня? Почему день Святого Валентина — почему их годовщина, после всего этого времени? Грудь Чимина сжалась от чего-то слишком тяжёлого, чтобы это назвать. Это казалось жестоким. Взять Юнги обратно так, будто им был подарен день, украденный из другой реальности — той, где разрыв не случился, где они всё ещё принадлежат друг другу. Но что больше всего пугало Чимина, так это как легко было снова в это впасть. Вернуться к Юнги. Хотеть этого. Сохранить это. Но он знал, что всё изменится. Он знал, что так и будет. Потому что реальность не работает так. Потому что люди не забывают о сердечной боли так просто. Потому что любовь не просто... перезапускается. Не так ли? Чимин чувствовал, как его разрывает на части. Одна часть его — его израненное, уставшее сердце — шептала: Может, это судьба. Может, вселенная решила, что ты заслуживаешь второго шанса. Может, ты просто... позволишь себе это. Но другая часть — та, которая провела месяцы, собирая себя по частям после того, как Юнги ушёл — кричала: Не будь глупым. Люди не получают вторых шансов без платы. Ты снова только навредишь себе. И всё же, когда Юнги обернулся к нему, его глаза были полны чего-то такого нежного, что у Чимина подогнулись колени... Чимин не мог не задуматься... А что если... только сегодня... он позволит себе в это поверить?

***

Солнце опускалось все ниже, окрашивая небо в розовые и золотые оттенки, а они шли по знакомой тропинке через старый район. Грудь Чимина сжалась. Каждый шаг казался тяжелее предыдущего, а сердце билось от боли старых воспоминаний и нового смятения. Улицы не изменились — та же потрескавшаяся мостовая, тот же маленький садик на углу, где они обычно останавливались, чтобы Чимин мог полюбоваться полевыми цветами. Те же железные перила вдоль тротуара, холодные и ржавые, где они, прислонившись друг к другу, обменивались нежными поцелуями, когда думали, что за ними никто не наблюдает. Но, проходя по этому месту, он не испытывал ностальгии. Это казалось преследованием. И когда они подошли... К их старому многоквартирному дому. Чимин почувствовал, как что-то оборвалось внутри него. Он замер. Окна, побелевшие кирпичи, балкон, который когда-то был их — где они делили вино летними вечерами и молча смотрели на дождь. Его сердце закричало от всего, что он пытался похоронить: Ссоры. Громко захлопнутые двери. Невыносимая тишина после этого. В ту ночь, когда он ушёл с чемоданом, его пальцы дрожали так сильно, что он едва мог запереть дверь. С тех пор он сюда не возвращался. Но Юнги... Юнги смотрел на это, его выражение лица было мягким, но отстраненным, как будто он тянулся к чему-то недосягаемому. Его пальцы невольно скользили по серебряному браслету на его запястье, его большой палец проводил по его изгибу, как по знакомой боли. И тогда... Таким тихим голосом, что Чимин едва его услышал... — Я помню, как любил тебя. Ноги Чимина остановились, дыхание перехватило в горле. Голос Юнги — хриплый и дрожащий — не просто нес воспоминания. Он нес в себе тоску. Рука Юнги нашла перила, его костяшки стали белыми, когда он схватился за них, как будто земля под его ногами была неустойчива. — Я помню... как хотел остаться с тобой навсегда, — прошептал Юнги, его брови сдвинулись, голос стал напряженным, как будто слова причиняли боль при произнесении. Его глаза мелькали замешательством и чем-то еще — чем-то, что Чимин не мог назвать. — Я не.. — его голос надломился. — Я не понимаю, зачем мне было уходить. Грудь Чимина сжалась. И в этот момент... Его осенило. Юнги не просто забыл о разрыве. Он забыл, почему ушел. Не любовь. Не счастье. Только причину, по которой все рухнуло. И, возможно... Это потому, что он никогда по-настоящему не хотел уходить. Сердце Чимина словно разрывалось на части. Его зрение затуманилось, дыхание стало резким и неровным, и он уставился на Юнги — на человека, который его уничтожил, на человека, который теперь выглядел так, будто разваливается из-за чего-то, чего он даже не мог вспомнить. Нахлынувшая боль — смятение, гнев — вырвалась на поверхность. — Ты.. — голос Чимина дрожал. — Ты не помнишь? Глаза Юнги поднялись к нему, широко открытые и неуверенные, полные чего-то похожего на панику. — Нет, — пробормотал он. — Чимин, я... Руки Чимина сжались в кулаки. — Ты не помнишь, как разбил меня? — Его голос надломился от всего того, что он пытался сдерживать весь день. — Как ты... как ты посмотрел мне в глаза и сказал, что все кончено? Юнги вздрогнул, как от удара. Но Чимин уже не мог остановиться. — Ты знаешь, каково это было? Смотреть, как ты отказываешься от нас? — Его голос сорвался, слезы обжигали горло. — Слышать, как ты говоришь, что не хочешь меня больше- — Я никогда... — Юнги задыхался, его голос срывался, в глазах плескалось отчаяние. — Я никогда не хотел этого. Грудь Чимина тяжело вздымалась, кулаки дрожали по бокам. — Но ты все равно сделал это, — прошептал он, его голос был как свежая рана. — Ты ушёл от меня. Ты... — Его голос дрогнул. — Ты бросил меня. Тело Юнги задрожало, лицо исказилось от растерянности и страдания. — Я... — Его голос надломился, рука крепче сжала браслет, костяшки пальцев побелели. — Я не знаю, почему. — Его глаза искали глаза Чимина, страдающие и потерянные. — Клянусь тебе, я... я не знаю, почему я это сделал. Затем его голос стал тихим, дрожащим от чего-то разбитого и беспомощного. — Но.. — Он тяжело сглотнул, его глаза были влажными и умоляющими. — Я знаю, что никогда не переставал любить тебя. Эти слова обрушились на Чимина, как волна — ужасающая и разрушающая одновременно. Потому что, боже, это было реально. Это было правдой. Колени Чимина грозили подкоситься, его тело дрожало от того, что ему приходилось держать все это в себе — держать Юнги в себе, когда каждая его частичка кричала вернуться в его объятия, позволить себе поверить. Но боль... Боль все еще была здесь. Голос Чимина был тоненьким и болезненным, последние остатки его защиты ослабли: — Тогда почему ты... — Его голос оборвался. — Почему ты отпустил меня? Лицо Юнги исказилось, его губы задрожали. — Я не знаю, — пробормотал он, — я... Он внезапно покачнулся, резкий вздох вырвался из его горла, когда его тело согнулось, а рука метнулась к виску. Глаза Чимина расширились. — Юнги? — Колени Юнги подогнулись, и Чимин инстинктивно подхватил его, обхватив руками, когда они оба упали на тротуар. — Юнги-эй-что... Дыхание Юнги было прерывистым, его тело дрожало у груди Чимина, пальцы крепко сжимали свитер младшего, как спасательный круг. Его голова прижалась к плечу Чимина, и сквозь вздохи, сквозь панику, раздался сдавленный шепот: — Я... я помню. Сердце Чимина забилось быстрее. Тело Юнги дрожало, его голос едва слышен. — Я... боялся. Дыхание Чимина замерло. Голос Юнги надломился, он прижался лицом к Чимину. — Боялся потерять тебя. Чимин почувствовал, как его горло сжалось, его руки инстинктивно крепче обняли Юнги. Его голос был едва слышным шепотом, слезы теперь свободно текли... — Ты уже потерял меня. Юнги прижался к его телу и затрясся. — Я знаю, — он задыхался, — я.. я знаю, — его пальцы крепче сжимали Чимина, дрожали, тряслись... — Но.. — Его голос сорвался. — Я не хочу потерять тебя снова. В этот момент Чимин сломался — Потому что в голосе Юнги он услышал правду. Не в воспоминаниях, которые Юнги потерял... А в том, как он держался за него сейчас. Голос Чимина надломился — тихий, дрожащий. — Тогда не теряй. И Юнги... Юнги держался за него так, будто весь его мир зависел от этого. Потому что впервые... Это действительно было так.  

***

Юнги не помнил момента, когда Чимин вышел за дверь. Но он помнил, каково это было. Невыносимая тишина. Холодное, зияющее пространство в их квартире, где раньше жили смех и радость. Боль, засевшая в груди так глубоко, что казалась постоянным шрамом. Да, Юнги был тем, кто выскочил из квартиры, но именно Чимин покинул их дом. Младший был везде и нигде одновременно. Кружки, которые он обычно наполнял чаем, до сих пор стояли в шкафу. Полупустые тюбики с краской, которые Юнги не мог заставить себя выбросить. Слабый запах одеколона Чимина на подушке Юнги, преследующий его бессонными ночами. Юнги не просто потерял Чимина — он уничтожил их. И он даже не мог объяснить себе, почему. Дни после ухода Чимина сливались друг с другом. Он почти не ел. Почти не спал. Почти не существовал. Он утопал в работе, в ночных прогулках, в алкоголе — в чем угодно, лишь бы заглушить пустоту, где было тепло Чимина. И самое страшное — то, что ломало его снова и снова... было в том, что ему некого было винить, кроме себя. Потому что именно он сказал: «Нам нужно время, чтобы побыть порознь». Потому что именно он позволил Чимину уйти. Ночь, когда это случилось, была похожа на все остальные - холодная и беспокойная, такая ночь, когда горе звучало слишком громко, а все остальное — слишком тихо. Юнги бродил по улицам без всякой цели. Просто шел, засунув руки в карманы и склонив голову к ветру. Имя Чимина было шепотом в его груди. Постоянная боль под ребрами: Я скучаю по тебе. Прости меня. Почему я... Фары. Ревущий гудок. Визг шин о тротуар. Юнги едва успел заметить свет, как его тело дернулось в сторону, а нога зацепилась за бордюр. Мир вокруг закружился, небо и асфальт слились в одно целое. А затем — удар. Резкий удар черепа о бетон, вспышка белой боли, а затем... Ничего. Когда он очнулся, все казалось неправильным. Свет был слишком ярким, простыни — слишком жесткими, воздух — слишком стерильным. Рядом была медсестра, её голос был мягким, но далеким, когда она объяснила, что он получил незначительную травму, сотрясение мозга, но всё будет в порядке. Но пока Юнги лежал там, тупая боль пульсировала за висками, он чувствовал нечто хуже, чем боль. Чего-то не хватало. Поначалу он думал, что это просто сотрясение мозга — его мозг медленно, туманно, с трудом соединял точки. Он помнил лицо Чимина — так ясно, что это заставляло его грудь болеть. Он помнил их утренние совместные моменты, как Чимин подкрадывался к нему в объятия, холодные пальцы ног прижимались к его ногам, смеясь, когда Юнги ворчал. Он помнил любимый книжный магазин Чимина, его любимый заказ кофе, его любимый оттенок синего. Он помнил, как любил его. Но когда его разум потянулся к тому, что произошло дальше... Ничего. Просто тяжелый, непроницаемый туман. Юнги не знал, сколько времени он смотрел на потолок больницы, путаница и паника нарастали под его кожей. Потому что в его сердце Чимин всё еще был его. Но когда он протянул руку к своему телефону — когда увидел последние сообщения, холодную пустоту на месте, где должен был быть Чимин… Мир рухнул. Чимин ушел. Но его сердце кричало, что они все еще вместе. Что нет причины для этого отсутствия — нет объяснения, почему его мир казался неправильным. Медсестра передала ему его личные вещи — поцарапанный телефон, его кошелек… И серебряный браслет. Пальцы Юнги задрожали, когда он его держал. Металл казался теплым, знакомым — Чимин. Сердце болезненно сжалось, когда он провел большим пальцем по истертым инициалам внутри— Инициалы. Их инициалы. Но почему... почему он был с ним? Врачи назвали это диссоциативной амнезией — обычным явлением после травмы, эмоциональной или физической. Сотрясение размывало границу между тем, что Юнги помнил, и тем, что он заставил себя забыть. Но они не могли ответить на самый важный вопрос: Почему он забыл о расставании? Почему в его сознании стерлись причины, по которым он отпустил Чимина? Врачи сказали, что память может вернуться со временем — обрывками, вспышками. Но Юнги не заботило это. Потому что он знал — глубоко, на уровне души — что всё, что он забыл, было его виной. Но этот… этот браслет… Это был его якорь. Его напоминание. Что он не хотел отпускать. Что какая-то его часть продолжала жить, даже когда разум пытался похоронить остальное. Он хотел. Боже, как он этого хотел. Но как он мог встретиться с Чимином, если даже не понимал, что именно он сделал? Как он мог извиниться за рану, которую даже не мог назвать? Поэтому он оставался в стороне. Но носил браслет каждый день. Хотя он не заслуживал этого. Даже если у него не было права держать частичку Чимина в своих руках. Потому что это ощущалось как обещание, которое он уже нарушил, но не мог отпустить. И затем... Он проснулся сегодня. С непоколебимым чувством, что ему нужно найти Чимина. Чего-то не хватало. Что-то изменилось. Сердце словно тянуло его вперед - к нему. И вот теперь, стоя перед их старым зданием, Юнги почувствовал это... Разрыв в тумане. Трещина, через которую начал просачиваться свет. Воспоминания еще не вернулись полностью — не сейчас. Но его сердце... Его сердце знало. — Я помню, как любил тебя, — прошептал он дрожащим голосом. Шаги Чимина затихли позади него. Юнги вцепился в холодные перила, его пальцы побелели от напряжения, а тело задрожало. — Я помню... — Его голос надломился, в нем прозвучали слова, которые он не знал, как сдержать. — Я хотел быть с тобой вечность. Его глаза зажмурились, дыхание стало поверхностным. — Но я не... — Его голос оборвался на полуслове. — Я не понимаю, почему я должен был уйти. И когда молчание Чимина давило на него его... Части сдвинулись. Туман задрожал... И Юнги почувствовал это... Причину, по которой он не мог вспомнить... Потому что он никогда не хотел. Тело Юнги дрожало, его сердце бешено колотилось в груди. Потому что он знал — он знал — что сломал что-то священное. И он не знал, сможет ли Чимин когда-либо простить его за это. Но если была хоть малая вероятность… Он бы упал на колени, чтобы ухватить её. Голос его упал, хриплый и отчаянный, едва слышный шепот: — Чимин… — Единственное имя, которое когда-либо имело значение. — Скажи мне… что я потерял. Но Чимин не произнес ни слова. Холодный металл браслета обжигал ладонь Юнги, его пальцы туго сжимали его, как будто это могло остановить его мир от разрушения. Его грудь казалась слишком тесной, дыхание — поверхностным, когда он стоял перед их старым зданием. Воздух казался тяжёлым, насыщенным чем-то, что он не мог назвать. Его сердце колотилось, каждый удар кричал ему, что что-то — всё — вот-вот сломается. Туман в его голове, бесконечная боль от чего-то потерянного, смещался. Его губы раскрылись, голос стал грубым и дрожащим. — Я.. я помню, как ждал тебя здесь той ночью. Слова вырвались, прежде чем он успел остановить их. И в ту же секунду… Мир раскололся. Боль пронзила его череп, ослепляющая и холодная. И тогда… Он увидел это. Чимин отвернулся от него. Его плечи были напряжены, шаги стали торопливые. Дверь закрылась. Звук, как она запиралась за ним. Горло Юнги сжалось, пульс гремел в ушах. Его тело покачивалось, колени грозили подогнуться, как будто земля под ним исчезла. И потом… Всё нахлынуло. Крики — резкие и грубые, слова, брошенные, как ножи. Голос Чимина срывался, его глаза были полны слёз. — Я не понимаю, Юнги! Просто… скажи мне, что не так! Голос Юнги, холодный и отстранённый, острая грань его усталости превращала каждое слово в оружие. — Может, нам нужно время, чтобы побыть порознь. Лицо Чимина — Боже, его лицо — дрогнуло, губы дрожали, когда он задыхался. — Так… ты сдаёшься? А Юнги — его кулаки сжаты, грудь впалая — произнёс слова, которые преследуют его каждый его вздох с тех пор: — Может, будет лучше, если ты уйдёшь. Невыносимая тишина после. Зубная щётка Чимина пропала. Его сторона постели холодная. Квартира слишком тихая. Юнги сидел в темноте, положив голову на руки — ждал. Ждал, когда дверь снова откроется. Но этого так и не произошло. Он не забыл. Он похоронил это. Боль. Сожаление. Ужас от того, что он разрушил единственное, что когда-либо имело для него значение. Он был напуган — так чертовски напуган — потерять Чимина. Поэтому он выбрал оттолкнуть его первым. Потому что в своём искаженном, эгоистичном страхе… Он думал, что будет не так больно, если он сам положит этому конец. Как же он ошибался. Потому что это не боли не стало меньше. Это уничтожило его. Его колени почти подогнулись под тяжестью этого. Тело дрожало, сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Дыхание было неглубоким, прерывистым, а ужас застыл в его костях— Он сам разбил себе сердце. Юнги резко поднял глаза... На Чимина. Чимин стоял как вкопанный, его глаза широко распахнуты, губы приоткрыты, тело так неподвижно, что казалось, он может исчезнуть с ветром. Чимин — который провёл день, наблюдая, как Юнги притворяется чем-то, что они потеряли. Чимин — который нес тяжесть этого прощания в одиночку. Горло саднило, голос едва слышен — трясущийся и сломанный… — ...Чимин-а... — слова вырывались из него, неистовые, отчаянные, умоляющие. — Я.. я помню. Его голос дрогнул на этом слове. — Я помню всё. Грудь тяжело поднималась, глаза горели. — И я… — Его голос окончательно сломался. — Я это сделал. Колени Юнги ударились о тротуар, тело подалось вперед, словно его придавило тяжестью. — Я оттолкнул тебя, — задыхаясь, произнёс он, его пальцы вонзились в холодную землю. — Я… я испугался. Я думал… — Голос его надломился, хриплый и полный отчаяния. — Я думал, ты в конечном итоге бросишь меня, — прошептал он, сломленный и уязвимый. — Поэтому я… — Он задыхался, его лицо сморщилось. — Поэтому я бросил тебя первым. Признание вырвалось из него, как будто оно было заперто за рёбрами слишком долго. И теперь — здесь — перед Чимином… Он был разрушен. Потому что он мог видеть это… Боль в глазах Чимина. Гнев. Предательство. Но у него было много чего сказать… Потому что если это был конец… Если Чимин никогда не простит его… Тогда Юнги позволит ему сломать его. Но он не позволит ему уйти, так ничего и не узнав. — Я любил тебя, — голос Юнги был хриплым и обнажённым до костей. — Я.. я никогда не переставал, — его голос дрогнул под тяжестью правды. — Я так боялся тебя потерять, что… — Его голос окончательно оборвался, руки сжались на асфальте. — Я всё равно тебя потерял. Он поднял голову, его глаза красные, губы дрожат. — Я… — Его голос едва вырвался, но это было всё. — Мне так жаль. Мир затаил дыхание. Ветер кусал его кожу. Земля была холодной под его коленями. Но ничто — ничто — не ощущалось таким холодным, как расстояние между ними. Глаза Юнги, сломленные и остекленевшие, искали лицо Чимина. И в глазах Чимина… Он увидел всё. Боль, которую он причинил. Шрамы, которые он оставил. Тяжесть каждой частички, которую он разбил. Но также… Любовь. Та же любовь, которую Юнги пытался похоронить… Та же любовь, которую он пытался уничтожить, прежде чем она могла разрушить его. Та же любовь, которая никогда не покидала его. Голос Чимина был… Нежным. Трепещущим. Изломленным. — Ты... — Губы Чимина дрожали. — Ты.. идиот. — Юнги почувствовал, как его сердце раскалывается ещё больше… Но затем… Голос Чимина надломился, и его кулаки… Упали на грудь Юнги. — Ты идиот, — снова сказал младший, его голос дрожал, а глаза горели. — Ты сломал меня. — Дыхание Юнги перехватило, его тело дернулось под тяжестью этого. Кулаки Чимина, маленькие и дрожащие, снова прижались к его груди. — Ты сломал нас. Ты знаешь? Юнги зажмурил глаза. — Я… — Его голос дрогнул. — Я знаю. Но затем кулаки Чимина сжались. И Юнги почувствовал это. Самый маленький сдвиг. Самая маленькая трещина на льду. Голос Чимина, мягкий и разрушенный. — Но ты… — Вдох. — Ты ведь сломал собственное сердце тоже, не так ли? Юнги обмяк. Его лоб прижался к груди Чимина, руки вцепились в ткань его пальто, как будто это могло удержать его. И в первый раз… В первый раз... Он позволил себе рассыпаться на глазах у Чимина, единственного человека, которому он когда-либо принадлежал. Руки Чимина начали дрожать. Он провёл пальцами по волосам Юнги. Вздох. Дыхание. Разбитый, сломанный шёпот: — …Ты идиот, — снова сказал Чимин — так нежно, так болезненно. Но Чимин не отпустил его. И Юнги это полностью понимал. Потому что… Потому что он был таким же. Он тоже не отпускал их… даже когда они были в разлуке. Юнги никогда не отпускал браслет Чимина. А Чимин… Никогда не отпускал его. И там… Среди руин… Может быть, они могли бы начать всё сначала.  

***

Мир Чимина словно балансировал на грани чего-то ужасающего — того, что может либо сломать его окончательно, либо вновь сделать целым. Юнги был здесь. Но не просто здесь — здесь и сейчас. Больше никакой путаницы. Больше никаких недостающих частей. Больше никаких теней потерянной любви. Юнги помнил. Он помнил ссоры, разбитые сердца — всё. И он всё равно.. Всё равно выбрал Чимина. Чимин не знал, что с этим делать. Потому что он провёл весь день, готовясь к падению. К моменту, когда улыбка Юнги исчезнет — когда тяжесть их разрушенного прошлого обрушится на них и снова разорвет их. Он думал — нет, он знал — что это жестокая уловка судьбы. Что вселенная манила надеждой перед ним, только чтобы отнять её. Но Юнги.. Юнги не собирался уходить. — Чимин-а, — голос старшего был низким, уверенным, несмотря на дрожь. А затем... Рука. Рука Юнги, тёплая и уверенная, скользнула в пальцы Чимина, сплетая их так, будто они были созданы друг для друга. — Если бы у меня был ещё один шанс, — прошептал Юнги, его голос был грубым, но полным чего-то непоколебимого, — я бы никогда не позволил тебе уйти снова. У Чимина перехватило дыхание. Эти слова должны были прозвучать как великое признание, то, что принадлежит страницам романа или кульминации фильма… Но они не звучали так. Они были… Реальными. Тихими. Устойчивыми. Не обещанием, завернутым в поэзию— А выбором. Решением. И вдруг… У Чимина защемило в груди. Потому что Юнги мог сказать всё, что угодно, — мог выплеснуть все извинения, все сожаления, все слова, которые Чимин когда-либо хотел услышать… Но любовь — это не про то, что ты говоришь. А про то, что ты делаешь. Она заключается в том, чтобы проявлять себя. Она заключается в том, чтобы снова и снова выбирать человека, которого ты любишь, даже когда это трудно. Даже когда это запутано. Даже когда это причиняет боль. И впервые за очень долгое время… Юнги был здесь. Глаза Чимина горели, и он сделал дрожащий вдох. Он не ответил сразу. Потому что не было ответа, которого было бы достаточно. Потому что любовь нельзя исправить словами. Только временем. Только настоящим. Рука Юнги, крепкая и реальная, сжала его. И когда часы пробили полночь... Когда мир вокруг них перешёл в завтрашний день... Юнги всё ещё был рядом. Его пальцы, уверенные и крепкие, всё ещё переплетались с пальцами Чимина. Прошлое было болезненным. Будущее — неопределённым. Но… У них было сейчас. И, возможно, этого было достаточно. Достаточно, чтобы попробовать. Достаточно, чтобы начать заново. Достаточно, чтобы остаться. Губы Чимина задрожали. — Хорошо, прошептал он. — Тогда давай начнём отсюда.

***

Квартира пахла свежими цветами и воском от свечей, мягкий золотистый свет согревал каждую поверхность. Это был их дом. Их квартира. Пространство, которое они заполнили не только мебелью и предметами искусства, но и смехом, тихими утрами, совместными трапезами и мечтами, которые они шептали друг другу. Прошло два года с того судьбоносного дня святого Валентина — дня, когда Юнги вернулся в жизнь Чимина, дня, когда они оба решили бороться друг за друга, за свою любовь, за настоящее. Прошлое не исчезло. Оно всё ещё было там, но больше не преследовало их. Это было частью их истории — главой, а не финалом. И каждый день с тех пор Юнги приходил. Каждый день с тех пор Чимин выбирал оставаться. Год назад, в их первую годовщину после того, как они нашли путь обратно друг к другу, они съехались. Не в свою старую квартиру — нет, это она принадлежала тому, кем они были раньше. А в новую. Место, которое было полностью принадлежало им — свежие стены, новые воспоминания. В первую ночь в их новом доме Чимин заснул в объятиях Юнги, запах свежей краски и лаванды наполнял воздух, и он подумал… Вот как может ощущаться вечность. И теперь Чимин стоял в гостиной, его сердце было полным тепла, когда он восхищался букетом нежно-розовых пионов на столе — его любимых, конечно. Он почувствовал присутствие Юнги, прежде чем услышал его — знакомое, успокаивающее тепло, которое стало его домом больше, чем любые стены. — Хэй, — низкий, успокаивающий голос Юнги обнял его сзади, и Чимин улыбнулся, почувствовав сильные руки, обнявшие его за талию. Младший растаял в объятиях, его руки легли на руки Юнги. — Ты становишься сентиментальным, не так ли? — Он тихо подшутил, его голос был наполнен нежностью. Губы Юнги коснулись его виска, и Чимин почувствовал мягкий изгиб улыбки. — Я всегда таким становлюсь, когда дело касается тебя. Чимин захихикал, его глаза закрылись. — С годовщиной, — прошептал он. — С годовщиной, — отозвался Юнги, его голос был мягким. И тут Юнги переместил руки, мягко развернув Чимина лицом к себе. Глаза Чимина открылись, и он задержал дыхание. Юнги смотрел на него тем самым взглядом, от которого мир вокруг переставал существовать. Глубоким. Неотрывным. Как будто Чимин был единственным, что он когда-либо искал и наконец нашел. И тут Чимин понял — его сердце забилось чаще — что Юнги выглядел немного… нервным. — Юн? — Голос Чимина стал мягче, его брови нахмурились от любопытства. Большой палец Юнги скользнул по костяшкам Чимина, его голос был нежным, но его глаза… Они пылали чем-то, что Чимин не мог точно назвать, но что он чувствовал до глубины души. — С тех пор как ты вернулся в мою жизнь, — тихо начал Юнги, — я каждый день старался показать тебе, как много ты для меня значишь. Как много я... — Его голос надломился, и он с трудом выдохнул, а большой палец все еще нежно касался руки Чимина, как бы успокаивая его. — Как сильно я выбираю тебя, — закончил он, его голос был глубоким от правды. Горло Чимина сжалось, сердце колотилось. — Юни… — прошептал он, его пальцы дрожали, когда держали руку Юнги. Но Юнги не закончил. Его глаза не отрывались от Чимина, когда он медленно, осторожно опустился на одно колено. Чимин задержал дыхание. Его сердце — весь его мир — остановилось. И тогда Юнги раскрыл свою ладонь. А там, уютно устроенное, лежало, элегантное кольцо. Рядом с ним был старый серебряный браслет Чимина. Тот самый, который хранил Юнги. Тот самый, который помог им пережить горе, потерю и возвращение. Юнги носил его каждый день, давая молчаливую клятву. Глаза Чимина наполнились слезами, его губы раскрылись в мягком вздохе. Голос Юнги — тёплый, уверенный и полный любви, что причиняет боль — произнес: — Чимин-а… Ты подаришь мне вечность? — Его голос был шёпотом — едва слышным дыханием. Но Чимин почувствовал, как он дрожит каждой своей частичкой. Затем Юнги продолжил. — Выйдешь за меня? Сердце Чимина разбилось. Но на этот раз на миллион кусочков радости. Мягкий, дрожащий вздох вырвался у него, когда слёзы свободно покатились по щекам. Его голос сорвался. Но его ответ… Его ответ был всем. — Да, — прошептал он, его голос дрожал от любви. Затем, сильнее. — Да. Да, тысячу раз! Улыбка Юнги — широкая, прекрасная, бесконечная. И затем кольцо скользнуло на его палец — идеально, правильно, как будто оно всегда должно было быть там. Юнги поднялся, и Чимин... Чимин припал к нему. Их губы встретились. Мягкие, теплые, полные всех обещаний, которые они когда-либо давали и еще дадут. Это не был их первый поцелуй. Но это был их поцелуй вечности. Чимин почувствовал вкус дома. И на этот раз Юнги не отпустил его. А Чимин... Чимин никогда не хотел этого. Потому что на этот раз это был не просто второй шанс. Это была вся оставшаяся жизнь. И они выбирали ее... Вместе. Сейчас. Всегда. Навсегда.   💍💕 Конец. 💕💍