Ретро с того света

      — Это недопустимо! — вещал из динамика пронзительный женский голос, едва ли не срывавшийся на фальцет. — Третью ночь не дают людям спать! Я полицию вызову!       Ярослав скривился, отводя руку с телефоном подальше. Он уже тысячу раз успел проклясть себя за то, что вообще оставил этой даме свой номер. Её голос даже с приличного расстояния впивался в череп ржавым сверлом, кажется, наматывая на себя мозг и грозясь вытащить его прямо через ухо. В голове начинало пульсировать.       — Да, Валентина Егоровна, я понимаю, — ответил парень, стараясь сдержать раздражённый вздох. Он уже с минуту просто поддакивал в попытках поскорее закончить этот неприятный разговор. — Да. Да, разумеется, я сегодня же разберусь.       — Очень на это надеюсь! — недовольно взвизгнул голос напоследок. Через мгновение раздался характерный гудок, и телефон замолчал. Звонок сбросила.       — Дура, — процедил Ярослав, переводя гаджет в беззвучный режим и заталкивая его в карман джинсовой куртки. Хватит с него звонков на сегодня.       Вся эта идиотия началась полгода назад, когда умерла бабушка, а её квартира осталась пустовать. Точнее сказать, пустовать она стала не сразу. Сначала они с семьёй, как и положено, выждали сорок дней. Заходили к пока не отошедшей в мир иной душе в гости, меняли водку в стакане и хлеб на нём, поминали покойную добрыми словами. И потом, когда все сроки вышли, решили найти квартирантов. Ну а чего квартира стоять будет без дела? А так хоть какую копейку принесёт. Так они наивно полагали, пока за месяц там не сменилось семь жильцов.       Сначала грешили на соседку снизу, ту самую Валентину Егоровну, женщину чуть старше пятидесяти, которая любезно предложила приглядывать за квартирой и её обитателями и сообщать, если что будет не так. Она каждый день отчитывалась о произошедшем с такими подробностями и рвением, что сама разведка бы зарыдала от зависти. И это наводило на определенные мысли.       Каждого квартиранта по несколько раз спросили о настоящей причине столь быстрой смены места жительства, предложив даже снизить арендную плату за предоставленные неудобства. Но все, как один, ссылались на то, что в квартире неуютно как-то. Одна девушка, которая называла себя какой-то-там-экстра-сенсо-таро-логиней, пыталась убедить Ярослава лично, что квартира насквозь пропитана мертвой энергетикой. А аура там вообще такая, что надо чистить чуть ли не с батюшкой, экзорцистом-некромантом и тремя сибирскими шаманами. Он тогда подавил желание закатить глаза и просто вежливо поблагодарил за информацию. Но теперь начинал думать, что стоило согласиться.       После того, как из квартиры съехал последний жилец, где-то с месяц всё было тихо. А затем соседка вызвонила Ярослава в третьем часу ночи. По её словам, кто-то в доме решил помузицировать на пианино, а так как из всех смежных квартир пианино было только в той, которая ему осталась от бабушки, звуки точно доносились оттуда. Ярослав тогда спросонья ляпнул, что бабушка играть не умеет. Через минуту он вспомнил, что та умерла два с лишним месяца назад. Потом до него дошло, что и квартирантов там не было. Там вообще никого не было. Она не помнил, как тогда всё уладил и успокоил чересчур бдительную и деятельную женщину. Но с той поры жизнь его приобрела новые краски.       Соседка, освоившая мессенджеры в рекордно сжатые сроки, стала писать ему в любое время суток по любому поводу. Кто-то топнул. Чихнул. Подвинул стол без пяти час (выяснять, как Валентина Егоровна определила вид перемещаемой мебели, парень даже постеснялся). И если сначала она ещё как-то себя сдерживала, то совсем скоро телефон начал круглосуточно разрываться от уведомлений. Большая часть дня стала сопровождаться характерным посвистыванием. Под него Ярослав просыпался. Под него же и засыпал. И под него же ел, работал и занимался прочими делами, пока сначала не сменил режим на вибрацию, а затем — и вовсе начал отключать звук всё чаще и чаще. Он очень жалел, что так и не завел второй, или даже третий, номер телефона, который можно было бы давать таким вот личностям и с чистой совестью забывать про него с восьми вечера до шести утра.       Парень протяжно выдохнул. Звонок застал его по пути в бабушкину квартиру. В новостройке, где он жил, что-то случилось с канализацией, из-за чего воду перекрыли по всему дому. А так как приходить на работу небритым и немытым у Ярослава привычки не было, то переночевать или даже пожить (в зависимости от сроков ремонта) в старой квартире казалось вполне логичной идеей. Как раз можно было и посмотреть, кто же там мешал соседке.       С детства знакомый район утопал в зелени. Кажется, спустя столько лет ничего не поменялось. Разве что стало больше ярких и разнокалиберных вывесок, которые к архитектуре середины прошлого столетия имели такое же отношение, как к какой-нибудь раритетной «Волге» — тюнинг в стиле киберпанка. Зато тополя и клёны стройными рядами окружали пятиэтажные сталинки. В их тени всегда было приятно прятаться от полуденного летнего зноя, когда надо переждать самый солнцепёк, а домой идти не хочется: не выпустят ведь! А ещё с них открывался потрясающий обзор на весь двор. Это были действительно тёплые воспоминания, но теперь их омрачала назойливая соседка, которой настойчиво хотелось вызвать спецбригаду, чтобы в скором времени эту самую бригаду не вызвали ему самому. Так ведь и правда умом можно было тронуться.       До того, как зайти в подъезд, Ярослав постоял пару минут напротив дома и внимательно посмотрел в окна на четвёртом этаже. Те признаков жизни не подавали. Зато колыхнулась шторка в окне на третьем, соседском. Незамеченным проскочить не получилось. Оставалось только гордо взглянуть в лицо опасности.       — Явился, — с недовольным лицом встретила его соседка на пороге собственной квартиры.       На женщине были резиновые тапочки и аляповатый халат. Вид последнего вызывал у Ярослава приступ головокружения и тошноты, отчего он старательно отводил взгляд в сторону.       — И вам здравствуйте, Валентина Егоровна, — со вздохом поздоровался Ярослав, поднимаясь по лестнице. Даже до лестничной площадки не дала дойти. Ну что за человек?       — Вы когда квартирантов своих угомоните? — без предупреждения сорвалась она на претензию. — Шумят и шумят! У меня от всего этого уже голова болит и руки дёргаются!       А у Ярослава начал дёргаться глаз.       И вот как можно было ей объяснить, что в этой злосчастной квартире никто просто физически не может шуметь? И нет, не потому что квартиранты — двуличные и лицемерные сволочи, которые каким-то чудом минуют непреодолимый соседский дозор, а сразу телепортируются в квартиру и после захода солнца превращаются в сборище наркоманов, маньяков и сатанистов. А потому что там действительно уже четыре месяца нет никаких квартирантов!       — Я разберусь, — туманно ответил он. Его уже третий день подзуживало почти непреодолимое желание стать современным Раскольниковым, но его сдерживали уголовный кодекс и боязнь крови. Здравый смысл сбежал куда-то ещё в самом начале этого дурдома. — Хорошего вам дня.       Ярослав продолжил подниматься на нужный этаж, проигнорировав гневно захлопнутую дверь. Он помнил, что с психами нельзя спорить. Для жизни опасно.       Квартира бабушки встретила его прохладой, запахом книжной пыли с лёгким послевкусием нафталина, местами потёртой деревянной мебелью ещё довоенных времён и зелёным бахромчатым абажуром в прихожей. Парень сделал глубокий вдох. Разулся, бросив кроссовки прямо на коврике: кому какое дело, что не поставил на обувную полку? Всё равно ж один в квартире, что бы ни говорила соседка. А затем, подумав, что ему лень в тот же момент разбирать вещи, бросил куртку на полку у входной двери вместе с рюкзаком и зашёл в гостиную, устраиваясь на старом диване.       Нинель Степановна преподавала механику в университете ещё с каких-то невообразимых времён. Квартира буквально кричала о том, что её хозяйка — профессор. Всю стену напротив окна занимал книжный шкаф, и на большей части полок книги или стояли в два ряда, или лежали стопкой ради экономии места. Но несмотря на обилие научно-технической литературы и учебников, треть всё же составляли художественные книги. Россыпь красных с золотым тиснением томиков Дюма, и серых с синими полосами — Жюля Верна. Пушкин, Горький, Толстой, Шекспир… И ещё часть лежала на застеленном белой скатертью круглом столе прямо напротив окна. После похорон рука не поднялась выкинуть все эти сокровища. Она ведь с такой любовью их собирала. Это выглядело как святотатство. Особенно — под её пронзительным взглядом с фотографии, висевшей на одной из стен рядом с репродукциями картин известных художников.       Посидев пару минут и отойдя от встречи с соседкой, Ярослав всё же пересилил лень и пошёл на кухню сделать себе чай. Прогресс до бабушки, конечно, дошёл, но всю более-менее новую технику вывезли из квартиры сразу после «бегства» последнего квартиранта. Поэтому там оставалось исключительно то, что было сделано ещё во времена Советского Союза. И Ярослав, орудуя алюминиевым чайником, снова вспомнил детство.       Он страшно любил приходить к бабушке в гости. Эта своенравная женщина даже в пожилом возрасте сохраняла настолько живой и острый ум, что становилось завидно. Она очень много рассказывала про историю, географию, физику и прочие науки, и частенько водила внука с собой на работу. Она пила вино из хрустальных бокалов, а чай — из тонких фарфоровых чашек, не желая, чтобы те просто стояли на полках и пылились без дела. А ещё она давала поиграть со своей курительной трубкой, но попробовать не дала ни разу, мол, маленький ещё, и вообще начинать не надо. Она никогда не была замужем, чего совершенно не стеснялась. Зато, когда временами выпивала, ругалась на свою дочь, которая предпочла закончить техникум. Внука же Нинель Степановна всеми силами настраивала на университет. Дарила книжки, ходила с ним по музеям, несколько раз даже брала в поездку со студентами, где ему даже дали посмотреть в микроскоп и покрутить ручки на каком-то аппарате наравне со всеми…       Из воспоминаний его выдрал шорох из прихожей. Оставив чай завариваться, Ярослав заглянул туда. Куртка, как и рюкзак, лежали на полу. Это было странно: полка была широкой, и он всегда ставил рюкзак так, чтобы тот не кувыркнулся вниз под собственным весом. Видно, в этот раз что-то пошло не так. Парень снова положил всё как было и вернулся на кухню.       Неспешно потягивая чай, он прислушался. Он ещё с детства помнил, что стены в доме достаточно толстые, и нужно нарочно шуметь, чтобы досадить соседям. Да, откуда-то доносилось что-то очень приглушённое, но этого было явно недостаточно, чтобы претендовать на шум. И ради этого нужно было очень сильно напрячь свой слух. К тому же, соседей Ярослав знал: все приличные люди. И никто ни на какой шум не жаловался. Нет, это точно у соседки что-то с головой. Или она его просто решила извести.       Бросив кружку в раковине, Ярослав снова направился в гостиную. И снова рюкзак в прихожей лежал вместе с курткой на полу. На этот раз — ещё дальше от полки. Он удивился, пытаясь представить, как такое вообще возможно. Разве что бабайка завёлся? Но в такие сказки он перестал верить ещё лет в пять.       — Ерунда какая-то, — пробубнил Ярослав себе под нос, в третий раз убирая вещи на полку. Уже из принципа.       От горячего чая клонило в сон. Он улёгся на диване в гостиной, подтягивая к себе подушку с бахромой и задумчиво рассматривая фотографию бабушки на стене. Та смотрела с каким-то внутренним огоньком, выгибая тёмную бровь и гордо вздёргивая подбородок с ямочкой. Многие говорили, что Ярослав похож на свою бабушку. Он только кивал в ответ. Перед бабушкой он испытывал благоговейный трепет, и сейчас отдал бы много чего, чтобы ещё раз с ней повидаться. В отличие от квартирантов, в этой квартире он чувствовал себя уютно и по-домашнему. И засыпалось ему легко и быстро. Особенно — под ясным взглядом молодой Нинель Степановны.       Зато просыпалось тяжеловато. В голове слегка гудело. Во рту было сухо, и очень хотелось пить. Отодрав себя от подушки, Ярослав медленно сел и пока ещё плывущим спросонья посмотрел в окно. Темнело. Настенные часы показывали начало девятого.       — Вот это меня вырубило… — удивился он сам себе, вставая с дивана с тяжёлым вздохом и потягиваясь. Хотелось завалиться обратно, но стоило хотя бы переодеться.       Он вышел в прихожую, подошёл к полке и удивился. Рюкзака там не было. Впрочем, как и куртки, которая висела рядом, на вешалке. Ярослав уставился на неё, напрягая сонный разум и отчаянно пытаясь вспомнить, когда это он успел убрать свои вещи. Но в голову ничего не пришло. Тогда он пожал плечами и сделал шаг назад.       Взгляд зацепился за обувную полочку, на которой ровно, как под линейку, стояли его кроссовки. Он снова удивился. Ну в самом деле, что за чертовщина?       — Так, надо водички попить… — буркнул он, зевая и сонной шаркающей походкой направляясь на кухню.       Там его тоже ждал сюрприз.       Чашка, которую он благополучно оставил в раковине с обещанием вымыть как-нибудь потом, стояла на полке. Чистая и слегка влажная. Как и ситечко, через которое он процеживал себе чай. Серый алюминиевый чайник же стоял на плите, хотя Ярослав точно помнил, что оставил его на столе.       — Мама, что ли, заходила… — задумчиво произнёс парень, чувствуя, как остатки сна куда-то улетучиваются.       Всё это было странно. Провалами в памяти он не страдал. А если предположить, что в квартиру действительно заходила мама… Нет, тоже непонятно. Зачем? Родители жили недалеко от работы, и надо было бы делать очень большой крюк. А ради чего? Ярослав — большой мальчик, мог о себе позаботиться и сам. Да и она бы позвонила. На крайний случай, разбудила бы, или оставила сообщение!       — Ну не сошёл же я с ума, — предположил он, трогая свой лоб. Вдруг температура?       — Какой же ты таки поросёнок, — раздалось вдруг из-за спины пугающе знакомым голосом. — Раскидал вещи, а мне убирать теперь.       Ярослав резко обернулся. Брови поползли куда-то вверх, челюсть — вниз, а лицо вытянулось. На затылке, кажется, зашевелились волосы. И он отшатнулся к окну, едва не уронив на пол раскидистый горшок с геранью.       Напротив стояла женщина. Она строго смотрела на него внимательным ясным взглядом, слегка недовольно хмуря изогнутые полумесяцем тёмные брови. Со скрещенными на груди руками и сжатым в одной из них вафельным полотенцем она выглядела так, словно собиралась надавать Ярославу тем самым полотенцем не то по рукам, не то по месту ниже пояса.       — Ещё и не здоровается, — продолжила она, качнув головой и откидывая с лица тёмные кудри. — Разве я так тебя учила себя вести?       Если первые мгновения его захватили непонимание и лёгкая тревога, то теперь они резко трансформировались в самый настоящий ужас. Голос, лицо, непослушные кудрявые волосы… Ещё и эта ямочка на подбородке. Перед ним стояла его же покойная бабка. Только помолодевшая лет на пятьдесят. И когда она сделала шаг вперёд, Ярослав не выдержал. Он с грацией ошпаренного кота запрыгнул на подоконник, хватая первое, что попалось под руку, и таки роняя бедный цветок на пол.       — Изыди! — завопил он вдруг прорезавшимся нечеловеческим голосом и размахивая перед собой многострадальным чайником. — Изыди! Изыди!       — Вот паразит! — всплеснула руками Нинель. — Знаешь, сколько я эту герань выращивала?! Ещё и кухню мне загадил!       Женщина быстрым шагом подошла ближе и от души хлестнула его полотенцем. А Ярослав, ощутив реальность происходящего, застыл, выставив перед собой чайник на манер щита. Остатки воды оттуда вытекли в первые же мгновения, смешиваясь с землёй на полу и превращая её в грязь.       — Слезай с подоконника, сломаешь! — приказным тоном заявила Нинель, метая взглядом гром и молнии.       — Н-нет! — уже менее уверенно ответил он, пытаясь понять, что за бред ему снится и как можно проснуться побыстрее.       — Сейчас же слезай! — повторила женщина, снова замахиваясь полотенцем. На этот раз удар пришёлся по руке. — Не внук, а свинтус, честное слово!       Ярослав, окончательно потеряв всякое понимание происходящего, в одно движение каким-то чудом протиснулся между вдруг воскресшей и помолодевшей бабушкой и кухонными тумбочками, прижался спиной к углу и всё ещё ошарашенно продолжил смотреть на неё. Отшатнулся в сторону, когда та, бросив в его сторону недовольный взгляд, вышла с кухни. Снова приложил руку ко лбу.       Бред. Самый настоящий бред. Нинель Степановна была атеисткой до мозга костей, и воспитывала внука с теми же убеждениями. Но ему вдруг захотелось перекреститься. А ещё — нарисовать вокруг себя круг из соли, окропить всё святой водой и прочитать «Отче наш», как это делала другая бабушка. Ну или сходить к психиатру в конце концов, потому что видеть явившихся с того света родственников было как-то ненормально. А ещё на соседку грешил. Сам-то не лучше оказался!       — А теперь убирай, — снова раздался её голос сбоку. На пол с грохотом опустилось ведро. А женщина протянула Ярославу совок и тряпку со щёткой с таким видом, что он не посмел от них отказаться. — Быстро, а то скоро ко мне гости придут!       И ушла.       Ярослав ещё с минуту непонимающе смотрел на орудия труда, с помощью которых ему предстояло вернуть себе звание человека прямоходящего и пряморукого. Он как-то даже подзабыл, что бабушка усердно блюла чистоту и порядок. Но слегка саднившая после удара полотенцем рука намекала, что как-то это на сон не похоже, и лучше было бы выполнить свой долг по уборке. Поэтому парень бочком, стараясь не поворачиваться спиной к двери из кухни, подошёл к кучке грязи. Наклонился, всё так же стараясь не выпускать дверь из виду. И начал усердно работать щёткой, загребая всё на совок.       Ему оставалось в последний раз протереть пол мокрой тряпкой, когда за дверью раздались весёлые и звонкие женские голоса. Ярослав вздрогнул. Он отчётливо слышал заливистый хохот. Хотелось бы сказать, что всё это было странно, но после вида вернувшейся на этот свет бабушки это очень логично продолжало цепочку событий.       Он, стараясь не издавать ни звука, задвигал ведро и совок под стол, когда дверь на кухню снова открылась. Ярослав резко встал, едва не стукнувшись головой о столешницу. К нему снова зашла Нинель, но уже весёлая и с коробкой в руках. Когда их взгляды встретились, женщина со смешком посмотрела на него.       — Закончил? — спросила она, ставя коробку на стол и развязывая ленточку. — Иди поздоровайся.       Он даже спрашивать не стал, кто там пришёл и с кем ему здороваться, но медленно направился на выход из кухни. Краем глаза парень посмотрел на коробку. Та была немного странной: бумажной, матовой (даже шершавой по виду), и с пропечатанной прямо на ней ценой. Откуда торт — тоже решил не интересоваться.       В гостиной его ждали ещё две женщины. Одна — русая, с длинной толстой косой, перекинутой через плечо. На ней было платье в какой-то цветочек. Вторая была чуть темнее, с короткими волосами, едва прикрывающими уши. Она сидела, закинув ногу на ногу и сосредоточенно подкатывая рукав своей салатовой блузки. Обеим, кажется, было в районе тридцати. И обе женщины словно бы сошли с фотографий, сделанных не одно десятилетие назад. И когда Ярослав зашёл, они повернулись в его сторону.       — Ой, Ярик, какой же большой ты вырос! — воскликнула первая, поднимаясь со стула и с широкой улыбкой подходя ближе. — А ну-ка, покрутись!       Он, не протестуя и с совершенно потерянным лицом, повернулся вокруг себя, стараясь изобразить из себя предмет мебели в надежде, что к нему потеряют интерес. Но не тут-то было. Вторая женщина усмехнулась и тоже встала.       — Что, не узнал? — спросила она, наклоняя голову вбок. — Ай-яй-яй. Стыдно, молодой человек, очень стыдно!       Ярослав напрягся, пытаясь вспомнить этих дам. Бабушка много с кем общалась. И фотографий показывала не меньше. На память он не жаловался, но сопоставлять всех её знакомых и фотографии полувековой (или больше) давности в такой ситуации было очень сложно. Разве что вспоминать, с кем она общалась больше всего.       — Ра-ра-раиса М-михайловна? В-вера Сергеевна? — заикаясь спросил он.       Улыбка на лице первой женщины стала ещё шире, вторая — улыбнулась.       — Узнал! — радостно всплеснула руками женщина с косой и потрепала его по щеке широкой рукой. Та была тёплой, даже горячей. — Идём, посидишь с нами! Чая выпьем! С тортиком! А тортик какой вкусный, да, Верочка? Птичье молоко!       Верочка в салатовой блузке согласно кивнула, а Раиса взяла под руку уже ничего не понимающего Ярослава и подвела его к столу, усаживая справа от себя. С другой стороны села Вера. Казалось бы, выглядело всё, как самое обычное чаепитие. Но было одно огромное но.       Раиса Михайловна умерла пять лет назад. А Вера Сергеевна — через два с лишним года.       — Девчата, чай! — снова раздался бабушкин голос. Она быстрым шагом зашла в гостиную, подталкивая дверь плечом: руки у неё были заняты. В одной она держала чайник, в другой — уже порезанный на ровные кусочки торт. — Подсуетитесь-ка!       Раиса в Верой живенько накрыли на стол, достав из буфета тот самый тонкий фарфор, который у большинства людей стоял на видном месте в качестве декора и символа достатка. На столе откуда-то взялось ещё и печенье с конфетами. Про Ярослава тоже не забыли. Ему почти до краёв налили тёмно-янтарного и до одури ароматного чая. Он уже просто смирился с происходящим и подвинул к себе чашку. Затем молодая бабушка тоже села за стол. И на парня внимательно посмотрели три пары глаз. Он аж смутился.       — Ну какой же ты большой стал! — снова заговорила Раиса, подпирая щеку рукой. — Жених!       — Рано ему ещё, — ответила за него Нинель, отпивая из своей чашки. — Двадцать пять лет всего.       — Скажешь тоже, — весело фыркнула Рая, раскладывая по блюдцам торт. От вида пышного суфле на мягком слое бисквита рот наполнялся слюной. — Я вот в восемнадцать замуж вышла, и Коле моему столько же было. И ничего! И детей вырастили, и образование получили.       — Времена сейчас не те, — философски заметила Вера. — Моя внучка тоже пока не думает. Мол, сначала выучиться, потом на ноги встать…       Ярослав чуть не подавился чаем, но виду не подал. А вот Раиса с прищуром посмотрела на него.       — А между прочим, — заметила она, — Полина очень хорошая девочка. Вы даже дружили в детстве. А красивая какая! Ты бы присмотрелся.       — Рая, — с хохотом прервала её Нинель, заметив удивлённый взгляд своего внука. — Не дури людям голову, сваха ты наша.       — Ну а что, — пожала она плечами. — Я же как лучше хочу. Он же видный мальчик. Она — тоже красавица и умница.       Вера вздохнула. Ярослав решил занять рот тортом и чаем. Всё это действительно было странным. Но он смирился. И где-то в глубине души возникло осознание, что ему это даже начинает… Нравиться? Пожалуй, да. Он очень скучал по бабушке, и хоть не впал в тоску после похорон, но всё равно чувствовал, что ему очень сильно не доставало её присутствия.       — Ярослав, — обратилась к нему Вера, складывая руки на коленях. — Вот мы тут о тебе говорим. А, может, ты нам что-нибудь про себя расскажешь? А то молчишь, как язык проглотил.       — А… Ну, я… Это… Программистом работаю, вот, — подал он голос, снова собирая на себе взгляды присутствующих. — В магистратуру пошёл, вот уже заканчиваю.       — Это правильно, — кивнула Раиса, — учиться всегда хорошо. Да ты рассказывай, рассказывай…       Беседа с каждой минутой начинала течь всё быстрее и быстрее. Ярослав попривык к присутствию давно и не очень умерших людей, и как-то расслабился. Они вспоминали прошлое, делились своими старыми историями. Он — рассказывал про что-то новое. Про жизнь, про учёбу, работу, родителей. Они кивали. Временами — давали ему советы, кстати, вполне дельные. Снова вспомнили про Полину, которой Ярослав в детстве носил украденные из дома конфеты. Посмеялись. Поговорили про университет. Снова вспомнили про то, что «а вот раньше…», а потом коллективно согласились, что было лучше. А когда Вера откуда-то, как по волшебству, достала бутылку коньяка с предложением попить чаю почти что по-офицерски, в женщинах проснулось желание спеть.       — Ох, девочки, хорошо-то как, — умиротворённо вздохнула разгорячённая чаем и коньяком Раиса. И затянула: — Не слышны в саду даже шорохи…       — Всё здесь замерло до утра, — подхватила Вера звучным, чуть более низким голосом.       — Если б знали вы, как мне дороги подмосковные вечера, — присоединилась к ним Нинель, подпирая щеку рукой.       Ярослав сидел с чашкой чая в руке и слушал. И он не чувствовал себя лишним. Он чувствовал себя дома. И под мягким жёлтым светом старого абажура оживали воспоминания нескольких поколений. Его словно перенесли на пятьдесят… Нет, даже семьдесят лет назад! В эту обстановку с крепкой деревянной мебелью, высокими потолками старых квартир и густым, почти что осязаемым запахом прошедших годов. Нет, это было не старьё. И ни в коем случае не «бабушатник», как любили выражаться многие. Это было самое настоящее ретро. Ретро с того света. Тёплое, живое, пропитанное светлыми воспоминаниями и историями из детства. Оно окутывало мягким, пропахшим советскими духами шерстяным платком. Оно проплывало перед глазами историями бабушкиной молодости, когда та была едва ли на десять лет старше, чем Ярослав сейчас. И это дарило невообразимое умиротворение.       На третьей песне он не выдержал и присоединился к ним, разбавляя женский хор низким голосом. В конце концов, кто мог его осудить? В такой обстановке грешно было отсиживаться молча. Они вспомнили и старые романсы, и военные песни, и много чего ещё. Уже остыл чай, закончился торт, а они всё сидели за круглым столом в гостиной. Заканчивать никак не хотелось, но часы медленно подбирались ко второму часу ночи.       Первой исчезла Раиса. Улыбнувшись напоследок и снова потрепав Ярослава по щеке, она попрощалась со своими подругами и вышла в прихожую. Он даже не понял, как она исчезла. Не заметил. Чуть позже ушла и Вера. А парень остался помогать своей бабушке убирать со стола. Хотя дел там было на десять минут. Четыре чашки, четыре блюдца, четыре ложки и нож с чайником.       — А почему вы… — начал он, ополаскивая посуду. — Ну… Как бы сказать…       — Живые? — уточнила Нинель, опираясь рукой на подоконник и раскуривая трубку у открытой форточки.       — Вроде того, — подтвердил Ярослав. Он всё никак не мог понять, что происходит. — Ты же мне всегда говорила, что всё это про души и прочее… Хм… Сказки? Бред? Опиум для народа?       — Говорила, — согласилась она. — Но это слишком сложно объяснить. Сам когда-нибудь поймёшь, когда дорастёшь.       Ему оставалось только согласиться.       Они поговорили ещё немного, засев на старой уютной кухне. Герань снова стояла на своём месте, хотя и слегка помятая после падения с подоконника. Дочиста вымытые чашки стояли на полочке. Чайник — на плите. И всё было на своём месте. Но через полчаса его снова начало клонить в сон.       — Иди уже спать, — сказала ему бабушка, заметив, что внук уже начал зевать. Они разговаривали до половины третьего ночи. — Иди, работу проспишь.       Он снова согласился. Спорить с бабушкой было бессмысленно.       Ярослав улёгся на диване в гостиной, но на этот раз — застеленном простынёй, и с толстой перьевой подушкой под головой. Постельное пахло скрипучей чистотой и немного хозяйственным мылом. Как в детстве. И под бдительным взглядом Нинель Степановны снова легко засыпалось.       Во второй раз просыпаться было куда легче. Он просто открыл глаза и ощутил себя отдохнувшим на три дня вперёд, хотя на часах и было семь утра. Сел на диване, потянулся. Встал. Прошёлся по квартире, заглядывая в каждую комнату. Бабушки нигде, кроме как на фотографиях, не было. Он даже на мгновение подумал, что всё ему приснилось. Но на подоконнике стояла слегка помятая герань, а в ведре под столом ещё была грязь. Ярослав усмехнулся сам себе. Даже если это и был сон, то очень приятный.       — Опять всю ночь шумели! — недовольно встретила его этажом ниже соседка, когда парень спускался, собираясь идти на работу. — Сколько же можно?       — М? А, здравствуйте, Валентина Егоровна, — поздоровался в ответ Ярослав. И, не обращая внимания, пошёл дальше. — И вам хорошего дня.       — Хамло! — закричала она, хватая его за рукав. — Я жаловаться буду!       Он остановился. Повернулся к ней лицом. Последние месяцы эта самая соседка сидела у него в печёнках со своими звонками и претензиями. И ему это надоело. Парень тряхнул рукой, высвобождаясь из цепкой хватки.       — Пожалуйста, — согласился тот. А затем мило улыбнулся. — А знаете, Валентина Егоровна… Идите-ка вы нахуй.       — Что?! — недоумённо возмутилась она. — Что вы сказали?       — Что слышали. Идите нахуй, — с такой же улыбкой повторил он. — Всего вам наилучшего.       Когда он вышел из подъезда, пропуская мимо ушей угрозы соседки, во дворе уже было светло. Всё вокруг цвело и пахло, напоминая о весне и совсем скором приходе лета. Настроение было неприлично хорошим. И Ярослав не собирался дать себе его испортить.       — Старый клён, старый клён, старый клён стучит в стекло… — нараспев протянул он, шагая по вымощенной плиткой дорожке среди домов. — Надо будет Полине написать…