и в тишине они счастье своё найдут.

«Сердце моё выбери и позволь прикоснуться к твоему» — взгляд блуждает по чужому умиротворенному лицу, останавливаясь на приоткрытых губах, точно представляя их мягкость на своих, слегка покусанных губах. У него не было привычки кусать щёки или что-то ещё, он просто хотел почувствовать. Среди бесконечной пустоты расцветали целые поля аккуратных цветков. Их ветер пересчитывал всякий раз, стоило лишь слегка посмотреть на Тилла. Кончиками пальцев Иван проводит по его щеке, замирая не на секунду или две — на целую вечность. Всего лишь несколько лишних прикосновений, разве он не заслужил хотя бы немного взаимности? И ведь не чувствует совсем, но наблюдает у других — и желания заполняют дыру в груди, тревожат и без того беспокойную пустоту. Иван всегда мечтал о свободе, но никогда не хотел её без Тилла. Пальцы сжали слегка светлые волосы, отросшие с их последней встречи: на удивление гладкие и шелковистые — и он наклоняется к ним, оставляя почти незаметный поцелуй. Они оба теперь свободны от ожиданий и потребностей своих хозяев, и нет теперь нужды веселить публику и позволять делать всё, что только вздумается. Тилл мёртв. Мёртв так же, как и сам Иван. И он не мог понять, жаль ему или всё же он рад — эти чувства смешались в одно. Сердце кричит, бьётся сильнее, будто и смерть никакая не могла остановить его. Он наклоняется ближе к лицу Тилла и прячет взгляд под ресницами — Я так боялся потерять тебя, — шепчет, почти касаясь чужих губам, — Боялся, что не смог бы жить без тебя, потому что именно ты был тем, кто разжёг во мне что-то, чему я не могу дать название. И я боялся, что лишу тебя возможности встретиться с Мизи вновь. Был ли я слишком эгоистичен по отношению к тебе? Я не думал, что моя смерть доставит тебе так много хлопот. Должен ли я извиниться перед тобой, когда ты очнёшься? Планеты, о которой они грезили так отчаянно во время учёбы, давно не существовало. Ограбленная, разрушенная и разбитая на множество частей она стала вдохновением для человечества, вплетая в свой метафоричный образ надежду на лучшее будущее, о котором даже мечтать было страшно. Подобные вещи или пресекались в корне, или забавили жадных до нелепой наивности своих питомцев пришельцев. Быть человеком значило быть никем. Без всяких прав и возможностей: прежде всего ты товар, игрушка для высших рас и уже потом живое существо, чья жизнь ничего не значит, и при надобности сделают точно такого же питомца. Иван потратил немало времени на книги, позволив себе прикоснуться к совсем недоступному всякому человеку. К свободе. К чувствам. К счастью. К выбору. И он представлял, что могло бы быть, не случись тогда нашествия на Землю. И тем больше он мечтал о побеге, чем больше читал, и никому не рассказывал о своих мыслях, даже самого себя старался переубедить, ведь невозможно то, чему не дано случиться. Если человечеству оставалось только молиться, кто их Бог? Услышит ли когда-нибудь он их просьбы, увидит ли страдания и проживёт ли невзгоды, сваленные так бессердечно на плечи каждого? Может ли человек позволить себе выбрать своё божество или это обрекает его на терзающие душевные муки? Если Бог есть любовь, имеет ли право Иван назвать Тилла своим Богом? Это чувство почти незнакомо ему и наблюдение за другими детьми не смогло привести к пониманию, что же оно значит. Он хотел ловить на себе чужой взгляд, ощущать до дрожи желанные прикосновения, хотел говорить с ним до самой ночи, пока от перенапряжения не заболит горло. Он хотел внимания так, как не хотел ничего и никогда, и даже делить его был не готов, но едва ли он имел на это право. Хотя бесспорно владеть сердцем чужим было равносильно смыслу жизни, будто другая судьба могла бы их настичь и тогда шансы на счастье стали возможными. Разве Иван не достоин хотя бы теперь, после смерти, попробовать побыть своевольным? Украсть ещё один поцелуй, намереваясь теперь не спасти, а почувствовать надежду. Его волосы сжимают до боли, но он и виду не подал — отстранился немного, да и только. Ивана встретил раздражённый взгляд самых очаровательных глаз, которые он когда-либо встречал. Они всегда казались краше светлого неба над садом Анакт, и всякий раз ему удавалось посмотреть в них подольше положенного, потому что они всегда горели ярче всякого солнца. И он тонул в них точно моряк, оставленный в море после крушения корабля, их уверенность тянула в самые пучины, и он поддавался им, ведь противиться означало лишь большую смерть. Тилл хмурится так сильно, что Иван не способен сдержаться от мягкого поцелуя в образовавшуюся мимическую складку, и беззаботная улыбка только злит проснувшегося парня. Судорожно он опускает руки на плечи, немного трясётся то ли от злости, то ли от перенапряжения после недавнего раунда, сжимает крепкие плечи, цепляясь за них как за единственное спасение, и никто из них даже не думал что-то менять. — Ты самый настоящий придурок, Иван. Я не знаю, кем надо быть, чтобы поступать так, — голос Тилла хриплый, он несильно кашляет из-за возникшей в горле боли, — Ты хотя бы понимаешь, что я чувствовал, когда ты пожертвовал собой? Я должен был радоваться, по-твоему, или до тебя дойдёт, что я не хотел твоей смерти? Или ты думаешь, что твоё поведение дало мне силы жить дальше? Да я в жизни тебя не прощу за такое. Тилл знал, что он врал. Врал, прежде всего, самому себе, своему раненному и беззащитному сердцу, прячущемуся за маской злости и глубочайшей обиды, врал Ивану, который в растерянности своей походил на самоуверенного кота. Если бы только его руки не дрожали, он бы, несомненно, ударил друга в грудь пару раз, чтобы тот знал точно, насколько он виноват. В груди колет неожиданно резко, и он сжимает белый пиджак сильнее, прижимаясь к чужой груди. Казалось, только очнулся, а уже чувствует усталость вместе с тошнотворным спокойствием. Всё закончилось, и он понимал это. После проигрыша ты никогда не останешься жив, было ли это нелепой традицией или таким образом представление становилось красочнее, ему сложно представить. Но это только злит сильнее. Если бы он мог, сломал бы лицо каждому организатору этого ужасного шоу. Смерть — это ведь весело, да ни один из них не захотел бы умирать сам. — Но мы мертвы, — на губах Ивана растягивается невинная улыбка, будто не сделал он ничего плохого. И не жалеет он вовсе о своём поступке, потому что иначе его чувства остались бы незамеченными, а в последние минуты своей жизни побыть эгоистом не так уж и плохо. Тилл смотрит на него как на самого редкостного идиота в своей жизни и недовольно фырчит, положив голову на чужое плечо. — Заткнись по хорошему, пока я тебе не врезал, — оба прекрасно понимают, что не станет: и вырос давно из детских перепалок, и не хочет совсем причинять Ивану боль. Только не сейчас, когда они снова рядом после мучительной разлуки, — Лучше скажи, что это всё не сон, и ты никуда не денешься. Молчание длилось целую вечность, и только вздрагивающая грудная клетка Ивана портила трогательность их воссоединения: он смеялся совсем неслышно, но даже это заставило Тилла недовольно поднять глаза и покоситься на бессовестного парня в полном непонимании причин такой реакции. А Иван и мечтать не мог о том, чтобы услышать подобные слова. Неужели Тилл действительно рад его видеть? Он и сам бы хотел знать, спит ли, но ни один сон никогда не был так прекрасен. И дышать теперь совсем не хотелось, хотя в загробном мире, среди полей неизвестных ему цветов, это и не было нужно. Тилл слегка наклонил голову и ослабил хватку, поддаваясь настроению Ивана. Как будто и злиться больше смысла не было, хотя ему ещё многое предстоит рассказать, но счастливый Иван — это ли не настоящее чудо? — Я никуда не денусь, — Иван позволяет себе прижать Тилла ближе, зарывшись носом в его растрепанные волосы, и под недовольное сопение расслабиться, — Может теперь и не придётся тебя спасать? Тилл не сопротивляется, наоборот: неуверенно обнимает Ивана и прислушивается к его сердцу. Он всегда знал чуть больше многих ребят из сада Анакт. Он помнил взгляд матери, когда его забирали, он помнил, как отчаянно злился и сопротивлялся, желая вернуться обратно к ней, ведь рядом было так безопасно и тепло. Он помнил, как она пела колыбельные, стараясь утешить своё дитя. Он всегда быстро понимал, что можно делать, а что нет, и это чувство он старался сохранить в своём сердце: искал его в Мизи, вписывая её далёкий образ в строки песни, и нашёл его в том, кто вечно привлекал внимание. Иван ведь всегда был рядом, пускай и вёл себя достаточно странно, слушал, помогал, разделял с ним сокровенные моменты, и Тилл понял это достаточно поздно. Жалел ли он вообще, что не разобрался в себе раньше? Да, именно так. Он жалел и вместе с этим цеплялся за Ивана сильнее. Он боялся своих чувств и боялся остаться наедине с ними, выглядя как беззащитный потерянный зверёк. И сейчас, в этом незнакомом месте, единственный, кого он встретил — это Иван, хотя где-то вероятно можно было найти и Суа. Но сейчас это не важно. — Прости, — услышать извинения от Тилла казалось выдумкой воображения Ивана и тот замер, вслушиваясь в слова, — Я не знаю, как это сказать. И не понимаю, что именно я должен сказать, но мне действительно жаль, ладно? Я не замечал твои чувства так долго, и ты жил с этим до самого конца. Моя боль в тот день кажется такой незначительной на фоне того, что чувствовал ты, но я не хотел тебя терять. Наверное именно из-за того поцелуя я и понял, что по-настоящему дорожу тобой. И я… Пожалуй, я не хочу, чтобы ты продолжал чувствовать то же. Я хочу дать нам шанс. Пожалуйста. Сердце в груди Ивана судорожно сжалось, падая вниз к ногам. И если слух его не подводит, он умер бы снова. Его пальцы, замершие в паре сантиметров от чужих волос, сжимаются. Тилл нетерпеливо мнёт плотную ткань, пока тщательно сложенное представление мира Ивана рушится до самого фундамента. Вся его жизнь и душа уже давно были отданы в руки несносному бунтарю, ставшему для него загадкой, и по сей день Иван не смог разгадать, о чём вообще думает Тилл. Он знал его поведенческие паттерны, мог предугадать реакцию, но никак не мог ожидать чего-то такого. Признание в любви? Разве не Мизи была для него всем? Разве Иван заслужил чем-то? Былая уверенность таяла на глазах, растворялась меж пальцев хрупкими снежинками. И вот он снова лишённый кислорода, точно так же, как и в день, когда узнал, что его противником будет Тилл. В интервью он оставил приободряющие слова, но сейчас он снова на краю и снова не знает, что делать. — Если ты против «нас», я пойму, — Тилл начал было вставать, но Иван вовремя опомнился и задержал парня в своих объятиях, — А? — Неужели сам Тилл признаётся мне в любви? — бессовестная улыбка сталкивается с растерянным взглядом голубых глаз, — В таком случае я никак не могу вам отказать. И Тилл закатывает глаза, слегка толкая Ивана на траву, как в детстве повалил его он сам. Он нависает над смеющимся поразительно часто парнем и кидает хриплое «придурок» до того, как неловко коснуться чужих губ. Одно прикосновение и пара растянувшихся секунд — Иван не даст этому закончиться так скоро. Теперь у них действительно было всё возможное время, и если суждено им однажды вернуться к жизни, то он свято верить будет, что они встретятся вновь и судьбы переплетутся воедино, красной нитью оставшись на запястьях. Тилл знал поразительно мало о мире, который их не успел застать. И на уроках он скучал, слушая о прошлом, ведь какой в этом толк, когда в настоящем всё иначе? Но он любил, когда об этом рассказывал Иван, хоть и делал вид, будто не слушает вовсе, и оба знали, что это было самой настоящей ложью. Он не задумывался никогда, что жизнь могла быть другой, но всегда сопротивлялся обстоятельствам, будто можно было что-то изменить. Путаясь в чужих руках и ругая Ивана за его беспечность и наглость, он вдруг понял, что даже в таких условиях люди способны любить, и пока это возможно — шанс на лучшую судьбу останется на всегда. И он полюбит по-настоящему снова, но совсем иначе.