Не считается

У Петра Степановича Верховенского, по приезде в губернский город N, было много забот, которые требовали его неусыпного внимания и контроля. Вот и сегодня, в крайне ответственный день для его задумки, ему предстоит попасть с корабля на бал, насчёт последнего вовсе не лукавя. Благо, это дело позднего вечера, и у него есть такая роскошная редкость, как свободное время. Так что из Скворечников он возвращается к себе, на арендованную комнату, приготовиться да уладить одну проблему. Личного характера. Он только что сопроводил Лизавету Николавну в поместье Ставрогиных, к Николаю Всеволодовичу, и всё это время его тело охватывала сладостная дрожь, преследовавшая ещё с вчера, когда он коснулся губами длани Ставрогинской. Впрочем, он умел контролировать себя достаточно, чтоб не навести лишних подозрений, да и сама Лиза была в схожем состоянии, если судить по частому дыханию, беспокойным рукам и неаристократично торопливой походке, которой она вбежала в дом. Верховенский ещё несколько минут стоял во дворе, скрипя перчатками, вглядываясь в окна – не мелькнут ли в них силуэты – тонкий девичий и статный мужской, но так этого и не дождался, и был вынужден вернуться к прикорнувшему, было, кучеру. Теперь же, в уединении стен, которые он пока может называть своими, он в сторону отбрасывает выписанные не из столицы, с Парижа, шляпу, пиджак и прочая. Это было делом непростым – пуговицы на жилете расстёгиваются как-то туго, а на рубашке выскальзывают, парочка укатывается по ковру вдаль комнаты. В конце концов, он оставляет рубаху свисать с плеч. К чёрту мороку, когда такое. В нём горит восторг. Он преподнёс Ставрогину Тушину, в его дом, в его объятья, в его постель! До этого он только наблюдал, пристально, что было довольно легко – Ставрогин не скрывался, а Верховенский вечно ошивался рядом. Он даже вывел формулу предпочтительного типажа Николая Всеволодовича, но этими знаниями не поделиться, зачитывая десятки тетрадных записей, как любит Шигалев, хотя общественная важность их, быть может, не меньшая. Ставрогину предпочтительны те, которые в него влюблены, преданно и восхищенно. Причем так, что способны на унижение, от него или самих себя, не редко противореча тому, как держатся с другими. Вот они в ряд выстраиваются, как куколки нарядные на полочке: Дашенька, Лизавета, Мария первая Изменщица и вторая Юродивая, а остальные куколки, попроще да поскучнее, свалены в ящичек. Не думай, Петенька, о том, как складно туда вписываешься сам, намного лучше, чем к солдатикам Кириллову и Шатову. Не зря же не утерпел, руку поцеловал. Он выше этого, его ни на полку, ни в ящик – как чёртик же выпрыгнет. И пусть Ставрогин касался только разума как идеолог, от тела отстраняя. Пусть, Пётр Степанович сам потянется, ещё и ещё. Ведь Николя сейчас, прямо сейчас! может брать Лизу. Верховенского там нет, конечно, его не пригласили держать свечку, но ему и не нужно. Он это организовал, чуть ли не постелил простыни, вот такой он сваха-сутенер. Его присутствие незримо, но нельзя оспорить. И может… может где-то в глубине Ставрогинского ума, нет-да-нет и мелькнёт его имя, образ, силуэт. Мужчину хмельно ведёт от этой мысли, он откидывается на тахту, оглаживая себя сквозь ткань брюк, натянутых в паху. В отрочестве его не столь одолевала тяга к рукоблудству, всё уходило в навязчивую богобоязнь, но в последние годы он навёрстывает упущенное, в основном наедине с собой – нет нужны в репутации сладострастника и содомита, да и большей частью к людям он может испытать только равнодушие или брезгливость, за редкими исключениями. Исключительными людьми. Так что приходится полагаться на воображение, которое было, пожалуй, самой живой частью Петра. Его там нет, но всё предстаёт с кристальной чёткостью, будто перед ним не обстановка его временного угла, но аристократическая спальня, затемнённая предвечерней полутьмой, разбавленной слабым светом одинокой газовой лампы. Ставрогин, когда идёт к дамам, обходителен. Но этап игры уже пропущен, два бокала остались в рабочем кабинете, как и переглядки, первый поцелуй, сорванная шаль. Теперь уж полог откинут, бархатное покрывало переливается оттенками складок, собирающимися от движений. Она сидит на его коленях. Изящными пальцами Николай скользит по белым плечам, незаметно расстёгивает застёжки платья, что медленно скользит к полу бирюзовым водопадом, даря ласку в честь прощания с последними приличиями. Освободив от скованности тканью, Ставрогин касается беззащитной теперь кожи, беря её в плен свой – шею, грудь, живот, планомерно и неотвратимо, сверху донизу, пальцами и языком. Тело Верховенского отзывается, не отвлекаясь на то, что его собственные прикосновения, вторящие этому пути, совсем не похожи на нужные. О, Николай Всеволодович не груб, не в этот раз, не с ней, ну конечно. Он не страшен, не жесток, но способен на это. Жаждет. Оно сидит в его глубине и смотрит голодно. Его тёмная сила, вызывающая желание встать перед ним на колени и умолять, пересилить стыд и горделивость, потешить его самолюбие. Осознание этого только влечёт к нему сильнее. Должно, если у его партнёрши есть вкус. Вероятно, есть, раз Лизу милует не Маврикий. Ставрогин высок и силён, легко поднимает выгнувшееся навстречу тело, чтобы крепко прижать к матрасу, упираясь тяжестью и жаром меж раскрытых ног, – а Пётр Степанович судорожно толкается в кулак, царапает обивку свободной рукой, выдирая пару нитей, как бледные пальчики с вострыми коготками царапают сквозь рубашку кожу, оставляя розовеющие полосы. Пётр не хочет смотреть на эти тонкие руки, похожие на призрачные, невесты не мёртвой, но чужой. Его глаза выхватывают самое важное – тёмные волосы в лёгком беспорядке, губы, раскрасневшиеся от поцелуев, бьющуюся на шее жилку, которую бы целовать-целовать-целовать, считать каждое биение сердца, чувствовать бегущую кровь. Такой живой, одержимый страстью Николай, садится между бедер, оглаживает их внутреннюю сторону, от колена и выше, выше, к розовым складкам, но затем снова ныряет вниз. Ладони у него под стать росту большие, а пальцы длинные, кольцом могут бедро обхватить полностью. Он ловит чужой нетерпеливый вздох губами, прижимается совсем близко, так что кто там под ним и не разобрать. Притирается, мышцы гуляют под рубашкой, бедра держат ритм, с которым вскоре будут вбиваться в плоть. Расстёгивание брюк, горячий член мажет одежду. Меж чужих раскрытых бёдер не заметно, там уже влажно так, что бархат внизу потемнел от влаги. Толкается легко, в самую глубь. Сразу, не готовя, так, что немного больно, и это только в удовольствие, вызывая громкий стон. Ставрогин усмехается, обязательно бы усмехнулся, так характерно. Довольно, что заполучил, и зло, презрительно, что попавшись в его объятья, пали. Одно не может без другого. Смотрел бы он так же, входя не в неё? А в тебя. – Ставрогин… – и уже не разобрать, это воображаемый голос Лизы или его собственный в действительности. Верховенский исступленно водит рукой, дёргано, почти как в припадке, он будто чувствует дыхание на своём лице, вес нависающего тела, густые волосы в своём кулаке. Стонет, кончая, совсем жалко, режет уши. Обессилев и обмякнув, прижимается влажным виском к жёсткой обивке тахты, единственной его опоре. Марево удовольствия быстро рассеивается, дрожь слабеет, но чего-то не хватает, насыщения нет, как и в прошлые разы. Вечно ему хочется откусить по локоть. Становится зло. Какого чёрта Лиза, на месте Тушиной мог бы быть кто угодно, да она и есть – кто угодно. Какого чёрта Ставрогин её возжелал, после того, как уже отбросил в Швейцарии. Какого чёрта Пётр так заигрался. Есть простое правило: со Ставрогиным может быть кто угодно, но только не сам Верховенский. Это увлечение – прямое противоречие катехизису: "никаких привязанностей, изнеживающих чувств, кроме холодной и расчетливой страсти по революции". Да, его большей частью составлял Николай Всеволодович, но не стыдно признать, Ставрогин крайне хорош в теории. Заметно это было давно. По правде, та черта Николая, которая восхитила в пору первого знакомства Петра, – уже тогда не чуравшегося марать руки по необходимости, – которая притянула его так близко, так это то, с какой лёгкостью тот излагал идеи поступков столь полезных, сколь и гнусных, что Верховенскому и в голову бы подобное не пришло, не то, что без стыда выносить на люди. Но то было тогда, пять лет назад. Теперь-то Пётр Степанович сам наловчился не хуже, хотя Николай Всеволодович нет да нет, а высказывал что-то неожиданно жестокое, встраивающееся шестерёнкой так ловко в механизм "пользы для дела", что тут же бралось на вооружение, как та же кровавая порука. Да, Ставрогин – теоретик. Верховенский же – человек трёпа и дела, мастер увиливаний и манипуляций. На практике догматы работают не так, как писано пером. Не перестают работать совсем, но становятся сложнее. Не абсолютное следование – ограничения. Лазейка – связать Ставрогина и революцию воедино, и вот уже не странно, не отвлечение же от цели, отрываться, право, и нельзя. Форма – сводничество да отвод пассий, но такое сплошь и рядом, по-дружески, по-родительски, по выгоде. Допустимая близость – редкие фантазии, даже в них не добавляя себя, ведь кому бы не было приятно смотреть на распутства красавца Ставрогина с миловидными дамами? Складная система. Иная глава «из наблюдений», давала ещё одну причину. У Николая Всеволодовича была черта мрачная, вернее, очередная из таковых – зачастую, после того, как он разделил постель с дамой, на неё он смотрел с глубоким отвращением, будто она была объедками, поданными ему вместо блюда на стол. Разумеется, на Петра Степановича он моментами поглядывал подобным образом, но то было заслужено его ужимками, болтливостью и докучливостью. Подобное же отношения после такой откровенности и интимности было бы обидой, которую Верховенский не смог бы стерпеть. Или, что ещё страшнее, смог бы. Быть со Ставрогиным – бестолковая идея, со столькими «против». Так что лучше так, на расстоянии, пусть тот кутит с другими, а Пётр будет рядом, но осторонь. Знать, влиять, но не участвовать. Не искушаться, не проверять, не обжечься, не потерять. Пускай и очень хочется. Решиться самому, или чтобы Ставрогин сам заметил, сам захотел, и сам пересёк черту, растоптал все правила и «правильно», как он умеет. Как же погано зудит в голове. Верховенский с отвращением откидывает грязную рубашку, плещет холодной водой из таза в лицо. Пристально смотрит в зеркало, пока уголки губ не перестают сжиматься к низу, как у его проклятого папаши в приступах плаксивости, пока глаза не становятся острыми и едкими. Болезненность никуда не девается, но приобретает совсем другое значение. Удовлетворённый изменениями, он отходит к окну и распахивает ставни. Пускай комната вымерзнет от осенней ночи, пускай надышится дымом сожжённых домов. Будет дрожь от холода и угара, хорошая дрожь, правильная, успокоительная. Ведь у Петра Степановича, нигилиста, безбожника, беса, лица в судьбе города N значимого, ещё полно дел. Надо бы приодеться и отправиться организовать бал, да распорядиться разорвать гордиев узел брачных уз. Всё в интересах революции. В собственных интересах, насыщаясь жареной плотью, испивая пролитую кровь до дна. Он страшный человек и ничто кроме разрушения ему не нужно. А Петруша – лицо для всех неприметное, забытое, его блеяние мимо ушей пропускать – плёвое дело. И что там он, чувствительный влюблённый идиотик, хочет, не важно, а значит – не считается.